Тяжело отпав от него, Мурат ибн Карим позвал:

— Лейла, неси воду!

Дочка опять появилась с миской с теплой водой, в которой мы помыли руки, а потом принесла зеленый чай в бронзовом чайнике. Этот напиток уже вошел в местную кухню, но пока что дороговат, только для богатых. К нему Лейла подала в темно-красной стеклянной толстостенной чаше чак-чак — кусочки теста длиной около полутора сантиметров и диаметром около одного, начиненные сладким миндалем, обжаренные в масле и замоченные в медовом сиропе. Я думал, смущу тестя своей любовью к сладостям. Куда там! Он уплетал чак-чак быстрее меня. Не знаю, куда ему влезало, потому что у меня места в животе после плова осталось только штук на десять.

После чая, разомлевшие от еды, мы завели разговор о житье-бытье, и хозяин дома ненавязчиво перешел к моему вдовству:

— Пора тебе жениться. С новой молодой женой быстро забудешь об умершей.

Поняв, к чему он ведет, я спросил:

— Сколько ты хочешь за Лейлу?

— Дочка у меня красавица, умница и такая работящая! Матери не дает ничего сделать! Говорит, сиди, отдыхай… — вместо ответа начал он набивать цену.

Я не перебивал, давал выговориться. Школа восточного торга у меня покруче. До сладкоголосых вавилонских купцов Мурату ибн Кариму далеко. Наболтавшись, он заломит цену в три раза, а я разделю на шесть. В итоге пободаемся и сойдемся примерно на той цифре, которую он собирался получить изначально и которую я пока не знаю. Как-то не было повода поспрашивать, почем сейчас невесты. Обычно стоят немного дороже рабыни, цены на которых плавающие, зависят от количества войн по соседству.

Поняв, что я слушаю вполуха, думаю о своем, хозяин дома прекратил словоблудие и выдал с решительностью, с какой прыгают в пропасть:

— Тысяча наших серебряных таньга.

— Ты хотел сказать мири, — мягко поправил я.

Одна серебряная тимуровская таньга весила шесть граммов, а мири была в четыре раза легче.

— Нет, именно тысяча таньга! — настойчиво повторил он.

— Можно и таньга, но тохтомышевских, — согласился я, почти вдвое уменьшив предыдущее свое предложение.

Мурат ибн Карим аж побагровел от возмущения и выплеснул горечь от обиды на меня, такого неблагодарного, которому задаром отдают дочь-красавицу, почти спортсменку и комсомолку. Я слушал его, кивал головой и потихоньку увеличивал сумму. Главное — не говорить «нет». Ориентир я уже знал — пятьсот таньга или три килограмма серебра.

Когда добрались до четырехсот пятидесяти серебряных динаров, я предложил:

— Заплачу шестьдесят золотых динаров.

Золотой динар все еще весит четыре с половиной грамма, хотя золото в нем не такое чистое, как было у Салаха ад-Дина. Отношение золота к серебру сейчас, как один к девяти с половиной или десяти, смотря, кто меняет. Индусы или египтяне, у которых золота много, предпочитали первую цифру, местные — вторую, потому что к золоту у них более трепетное отношение. Я еще во время похода предпочитал брать свою долю золотом, но по другой причине — меньше занимает места.