— Никак нет, дорогая! — не знаю, отчего у меня вырвалась именно эта фраза. На душе стало весело. Прямо такой дикий перепад от мрачных мыслишек о своем будущем в свете серьезной склоки с важной шишкой полиции до радости, божественного окрыления. А может демонического. Я плюхнулся на водительское сидение, приятно заскрипела под задницей кожа. Руки потянулись к рулевому колесу. На домканах я, разумеется, ездить не умел, хотя читал в «Колесах Времени» про устройство новых моделей.
— Двери закрой! — повелела хетайла. Когда я хлопнул дверью, закрывшейся довольно мягко, дочь Малвии продолжила, повернувшись к Лурецкому: — Буду кратка. Не хотела говорить при всех, чтобы не ставить тебя, Федор, в неловкое положение. Ведь ты же не любишь, когда правда наружу без всякого стыда? Очень не любишь!
— А кто любит, ваше божественное высочество! Вы же знаете, как мне тяжело теперь! Тем более в нашем проклятом редуте! Юг столицы — место самое неблагополучное на весь свет! — запричитал Федор Спиридонович. — Тут чем меньше правды, тем дышать легче.
Я поглядывал на него в зеркальце заднего вида, удивлялся великолепной игре эмоций на его физиономии. И в мыслях не было, что эта важная морда может так преображаться и напускать на себя столь жалобный вид. Вот кого надо в Савойский на первые роли!
— А ты, Рублев, любишь правду? — очаровательные глаза демоницы ласкали мой затылок.
— Правду? Всем сердцем! Только если ее не вываливать при ком не следует! — я рассмеялся, отчего-то сразу вспомнилось мое путешествие с тетушкой в Иванград. Ну, правда, есть вещи, которые не следует знать всем.
— А теперь к вопросу более серьезному, чем всякая правда. Запомните, Федор Спиридонович, то, что я сейчас скажу, очень хорошо, — Ириэль поправила разошедшееся декольте. — Господин Рублев находится под моим покровительством. И это значит, что вам, виконт, следует сейчас же извиниться перед Александром Васильевичем.
— Так я хотел только разобраться… Случай слишком необычный, — промямлил старший исправник.
— Я сказала извиниться! — в строгом голосе демоницы появилась легкая хрипотца. — Я жду!
— Извиняюсь, господин Рублев. Мы слишком… Немного не так себя повели. Слишком все тут непонятное получилось… — Лурецкий повернулся ни миг к останкам моего дома. — И эти трупы, особенно на улице.
— Извиниться! Не нужны ему ваши надуманные оправдания! — теперь голос хетайлы стал злым. — Ведь я знаю, мотив твоего приезда был иным!
— Да, ваше высочество! Да, виноват! Простите, Александр Васильевич! Не прав я! Каюсь! Сто раз не прав! — Лурецкий приложил пятерню к груди и в сердцах смысл мундир. — Черт попутал! Ради Христа простите!