И очень вовремя: со стороны столовой грянул выстрел. В дыму и полумраке я не разглядел, в кого стрелял затаившийся там негодяй: в меня или в Анну. Баронесса среагировала мгновенно. Дернулся в ее руке, громыхнул «Макс», и я заметил, как там, в коридоре падает на пол чье-то тело.
— Есть еще там? — спросила Ольховская, не опуская револьвера и глядя в сторону столовой.
— Не знаю! — отозвался я и подхватывая пистолет, выроненный длинноволосым.
Сбежал вниз, перешагивая через труп, разорванный «Громом Титанов». Внизу с ноги пыром зарядил скоту, пытавшемуся встать на ноги. Думаю, ребра его треснули, кольнули внутренности острыми осколками. Он заорал, захрипел, упал на колени, попытался отползти.
— Ублюдина! Сколько вас здесь? — еще одним ударом, я перевернул его на спину и наступил на грудь. Увидел ужас в его глазах и для большей внятности вопроса навел на него ствол.
— Чет… веро! Не уби… вай! Не надо! — заскулил он. — Еще Бурич на улице! Бурич он слабый!
— Кажется, здесь никого, — все еще держа «Макса», Ольховская выглянула из столовой. — За углом стоит чей-то фургон. Думаю, их.
— Это Бурич! — простонал, лежавший на полу ублюдок. — Не убивайте! Умоляю! Ради всех богов!
Я очень хотел нажать на спуск, чтобы пуля разорвала его мерзкие мозги. Он стрелял в Ларису или не он, я не знал, но достаточно того, что пистолет у него был. И пришел он в мой дом точно не пить чай.
Жива магесса или нет — вот в чем сейчас был главный вопрос, а жизнь воющего от страха скота меня мало интересовала. Наверное, пусть еще поживет — есть к нему много вопросов. А сейчас бегом к Ларисе!
Глава 4 Кровь, папирус и свечи
— Она умерла, — тихо констатировала Ольховская и уронила руку Чайки. Костяшки пальцев магессы стукнули о пол.
Я молчал. Горько было. Сначала мне показалось, что она дышит, но нет — ошибся.
— Сожалею. Очень, очень сожалею, — добавила Анна, подняв ко мне взгляд. — Не знаю, любил ты ее или нет, но она мать твоего ребенка и это особенно печально.
Я по-прежнему молчал, не находя слов для выражения всего того, что сейчас мучило меня. В первые мгновения не находя слов для возражений, будто Лариса — мать моего ребенка, ведь баронесса так на самом деле считала. Сейчас я даже не видел смысла что-то возражать на этот счет. Я только наклонился, чтобы еще раз увидеть лицо магессы, пока его не слишком изменила смерть. Самсонова на редкость красивая девочка, от этого ее вдвойне жаль. Увы, не уберег. И что теперь скажет Весериус? Нет, я не могу быть в ответе за нее, тем более при таких безумных обстоятельствах, но на душе острыми коготками скребли кошки, и витала мучительная мысль, что все могло быть иначе.