— У-у-у-у! А-а-а! У-у-у! — примерно с такими идиотскими переливами.
Режиссер дернул головой, приподнялся. Следом за ним резко ко мне повернулась Ольховская, быстро вернулась к своему креслу и схватилась за сумочку. У пани художницы в ней помимо косметички и пачки сигарет револьвер. Как интересно! Надеюсь, она меня признает и до пальбы не дойдёт.
Издав еще одно «жуткое у-у-у!», я начал просачиваться в оконца замка. Они были вырезаны в фанерных стенах. Едва голова моя вынырнула из темной дыры, я позаботился сделать физиономию максимально злой. Такой опыт у меня имелся — уже пугал народ в «Ешь да пей!»
Наверное, в этот раз вышло еще злее, потому как едва разглядев призрака, выползающего из-за декораций замка, Тихомиров истерически заорал. Вскочил с кресла, отшатнулся, переворачивая бутылку с вином и канделябр, разбивая бокал.
— Спокойно, Стас! Без паники! — баронесса выхватила револьвер, щелкнула курком. Не больше пары секунд она вглядывалась в темноту, которая стала гуще после падения канделябра.
Вывалившиеся из канделябра свечи подожгли бумаги на столе. Похоже, начинался пожар. Пока еще маленький.
Неожиданно грянул выстрел. Первая же пуля попала в меня. Я заорал.
Глава 12 Что с еб*лом?
Чего ж не заорать — все-таки я актер Савойского театра. По крайней мере, так думают Марфа Егоровна и Сбруев. Как положено, после встречи с пулей баронессы мой вопль был полон боли и страдания. Ну как умею, так и озвучил! Я вытаращил глаза и схватился за место, где должно быть сердце. Становясь еще плотнее и подлетая к Ольховской, не без трагизма изрек:
— За что, Анечка⁈ За что⁈ — видя потрясение в глазах баронессы, я добавил: — Ты убила меня! — и стал оседать на пол точно проколотый воздушный шарик.
— Ап-пельсин… — неуверенно произнесла Ольховская, все еще держа руку с «Максом» поднятой — из его ствола тянулся сизый дымок.
Кстати, револьвер баронессы не был единственным источником дыма: дымили загоревшиеся бумаги и газеты на столе режиссера и в кресле, заваленном всяким хламом. На маленький пожар пока никто не обращал внимания, поскольку мое появление произвело куда больше впечатлений и на Ольховскую, и на режиссера, ставшего одним из действующих лиц в моем спектакле.
— Анечка, твой купец умер? — с изрядной долей непонимания происходящего спросил Станислав Георгиевич.
— Почти… — простонал я. — И убила меня не пуля, а твои, Аня, лобзания с Тихомировым.
А пуля, да, я ее почувствовал. Почувствовал, как хрень крайне неприятную, прошедшую сквозь мое тело. Об этом я не стал извещать театральных деятелей — им не понять проблемы призраков.