— Саш, я же не знала, что там ты! Ап-пельсин… — она попыталась улыбнуться, опускаясь возле меня.
— Меня может воскресить только одно, — теперь я увидел в ее бледно-голубых глазах не прежнее потрясение, а интерес и понимание, что все произошедшее с моей стороны было шуткой.
— Ирландец, только не умирай! Я на все согласна! — выдохнула художница, личико ее, стало куда веселее.
— Анечка, мы горим! Мой договор, на «Путь Орфея»! Анечка, мы горим! — спохватился Тихомиров.
Он схватил с кресла белую с красным орнаментом тряпку, которая, кажется, называется тога. Принялся размахивать ей, пытаясь сбить огонь. Однако буйные старания Станислава Георгиевича привели к обратному эффекту: листы горевшей бумаги и огненные искры разлетелись по кабинету. Часть их попала на штору, часть на театральные костюмы, что лежали в коробках возле декораций. Через пару минут огня в кабинете Тихомирова стало куда больше. Стас пришел в ужас, бросился спасать какие-то платья, оставил их, полив водой из графина, метнулся к загоревшемуся на столе журналу с важными записями. В смятение пришла даже невозмутимая Ольховская.
— Это все из-за вас, господин Рублев! Вы тут все испортили! — верещал Тихомиров, мечась по кабинету, освещенному языками пожара.
Анна выхватила из его рук тогу, которой Стас лишь раздувал пламя, накрыла ей бумаги, горевшие на столе.
— Анечка! Как же бездушно! Не надо так! — Тихомиров застыл в ужасе. — Это же тога Нерона! Подлинная императорская одежда!
— Штору туши, — подсказал я Ольховской, понимая, что горящий занавес может наделать большой беды.
Баронесса сдернула ее вместе с гардиной. Притоптала места, охваченные огнем. Поспешила открыть окно. Загоревшиеся было театральные одежды в коробках погасли сами собой.
Минут через пятнадцать, оставив Тихомирова разбираться с последствиями пожара, мы с Анной вышли из театра. Вернее, вышла она, я вылетел. Наверное, исполнилось уже за полночь. Часть Савойской площади освещали фонари, над головой блестели звезды, а на востоке из-за белесой полосы облаков выкатила луна. Не знаю почему, глядя на нее, я вспомнил о Чайке.
— Ань, а знаешь… — оставаясь невидимым, я завис чуть позади баронессы, — твой свиток все-таки сработал. Лариса жива.
— Как жива? — Ольховская повернулась на мой голос, ища меня взглядом.
— Так жива. Только она стала вампиром, — донес я до баронессы потрясающую новость, которую не хотел вываливать при Тихомирове. Да и не до таких откровений там было.
— Ты врешь, чертов ирландец! Ну почему ты мне всегда врешь⁈ То, что ты сказал сейчас, — направляясь в сторону стоянки извоза, она достала пачку сигарет из сумочки, — это очень дурной розыгрыш! И это совсем не смешно!