— Ладно, нормально все. Скажу Тимохе, отвезет тебя домой быстро переоденешься и двинешь к своему Дарвинскому, — быстро составил я вполне рабочую схему.
— Сказала же тебе по-человечески: мне нужно быть сегодня безупречной! Я же для тебя стараюсь. Вернее, для нас! — она старательно оттирала платье.
— Настя, дорогая, я тебя люблю! И трахаешься ты хорошо! — выдал я ей вполне весомый комплимент.
— Любишь? Женись тогда! Я снова согласна, — она протянула мне трусики. — Дарю.
Вот нахрена они мне? Руки пачкать не хотелось, я не взял.
— Так женишься? — спросила Самгина, поправляя платье и снова возмутилась: — Вот же дурачок! В таком виде мне и перед Ильичом стыдно появиться!
— Настя, ты же знаешь, у меня Ольховская. Мы все это обсуждали, — напомнил я прежний разговор о наших отношениях. И добавил: — Ты только ей не говори, что мы тут с тобой это…
— Не говорить? Ты думаешь, я должна утаить перед твоей полячкой, что ты со мной сделал? — Самгина уставилась на меня широко открыв глаза.
Глава 18 Две рюмки эфирной изометрии
Такого поворота я не ожидал. Настя, конечно, хитрая сука. Хитрая со школы и коварная. Но она никогда не была подлой. Ее коварство, интриги всегда имели рамки приемлемого. Да, она ушла от прежнего Рублева к барону, однако, насколько я охватил те события своим пониманием, Рублев сам виноват. Виноват в три раза больше, чем сама Настя. Если бы он не был ленивым идиотом, никуда бы она не ушла. Уже вышла бы за него замуж и успешно рулила бы им самим и «Богатеем». При своей завидной инициативе Самгина наверняка выдернула бы эту жалкую конторку из денежной ямы и подняла до уровня приличной торговой точки. Однако сейчас, что это вообще было?
— Настя, мы же с тобой об этом говорили, — начал я, сбитый с толка. — Ты обещала, что никаким образом не станешь мешать моим отношениям с Анной, — говоря это, я начал злиться. — Ты же понимаешь, Анне такое говорить нельзя!
— Успокойся Рублев. Ничего я ей не скажу — просто сыграла на твоих нервах. Интересно было посмотреть на твое лицо. Хотя они опухшее, с синяком — не слишком понятно, насколько тебя испугали мои слова. Все равно вижу, испугали. Ты, главное, сам не проболтайся, если так боишься свою Ольховскую. И правильно боишься: страшная она. Даже не так: она страшненькая, — Самгина хмыкнула, довольная своими словами и направилась вдоль стеллажа. Нашла в коробке несколько оставшихся после распродажи полотенец. — Хочешь неприятную правду? — она начала стирать пятна на платье полотенцем.
Я нехотя кивнул, да еще при этом пожал плечами. Вот не знаю, хочу или нет. Тем более если правду неприятную.