— Долго ты с ней не будешь. Да, да, Сашенька. Сам не захочешь, — обернувшись, сказала Самгина. — Потому, что у твоей Анны с головой не все в порядке, и она старше тебя. Четыре года в нашем возрасте имеют значение, если речь о том, что женщина старше. Не будешь с ней еще потому, что она полячка, баронесса с очень непонятным прошлым, в котором может быть такое, что в ужас потом придешь. И баронесса она всего лишь польская. Сам понимаешь, ее титул у нас мало чего стоит: можно лишь носик задирать — не более.
Она будто с состраданием вздохнула и продолжила:
— Так что, думаю, поиграешься ты с ней и распрощаешься, когда до тебя дойдет, что она не твоя. Саш, я тебе добра желаю. Смотри на жизнь трезвее, и тогда пребудет тебе это добро. Мне нравятся перемены, которые начали с тобой происходить. Очень, очень нравятся! Ты становишься настоящим мужчиной. Таким, о котором я прежде мечтала. Но в тебе еще много мальчишки. Хочешь добиться успеха в жизни — слушай меня, а не свою Ольховскую.
Охренеть, и это она говорила мне! Конечно, откуда ей знать, что в этом теле почти нет прежнего Рублева, а я старше и ее, и Ольховской. Но, с другой стороны, в словах Насти имелось толика правды. Примерно то же самое мне говорила Ольга. Та самая, моя несостоявшаяся невеста, оставшаяся в другом мире, наверно, оплакивавшая мою смерть. Да, во мне зачастую еще слишком много мальчишки. Я не стал возражать Самгиной, хотя ее слова, что баронесса Ольховская мне не пара, меня неприятно задели.
Настя подошла к старому зеркалу, с которого уже слезла часть амальгамы, оглядела себя то в профиль, то в фас, себе же улыбнулась и сказала:
— За все это… За мою поруганную честь купишь мне новое платье. И не дешевое. Я же дама дорогая, — она резко повернулась ко мне с самодовольной улыбкой.
— Сучка! — я рассмеялся. Ну как ей отказать. — Куплю, моя дорогая дама. Как деньги появятся, обязательно куплю.
— И серьги с колечком! — она, указывая на меня, выставив вперед указательный палец. — Я же правда хорошо дрыгаюсь? Скажи это еще раз — хочу слышать! — в ее волосах все еще поблескивали крошечные жемчужины моей спермы.
О них я не стал говорить, но насчет того, как она дрыгается, с охотой подтвердил:
— Правда, хорошо. Драл бы тебя с утра до вечера! — миг помолчал, любуясь ей и спермой в ее волосах — как она не видела? И как бы становясь серьезнее, попросил: — Насть, слушай, ты же знаешь, у меня деньги все сгорели. Дай рубля три.
Деньги, те, что выдала утром баронесса, у меня еще не кончились, но мне взбрело проверить как к такой просьбе отнесется Самгина.