Твою мать! Чайка! Вот же неугомонная кровавая стерва! Я увидел, как тело человечка в черном кто-то оттягивает в темноту. Траурным шлейфом за ним тянется по земле черный плащ. Одновременно начали фыркать, храпеть лошади.
— Эй! — шепотом произнес я, обращаясь к нему. — Где приятели?
— А? — он все еще непонимающе и испуганно глядел на меня. Отозвался слишком громко. Если бы Чайка не убрала того хмыря у кареты, то нас бы услышали.
— Твои приятели где? Был еще один и баба. Пьяная, — добавил я, повышая голос так, что его уже нельзя было считать шепотом.
— Верка что ли? — отозвался связанный, немного оживившись. — Туда ее, суку… — он кивнул на вход в святилище. — И Егошу туда. Говорят, богу отдадут. Сказали, так лучше им.
Я подобрался ближе к нему и шепнул:
— Сиди тихо. Развяжу… — узлы оказались в край тугими, и я возился несколько минут.
Из двери в храм послышался хор голосов — что-то похожее на пение. Ко мне подобралась Ольховская, держала наготове «Макса», поглядывая одновременно на пристройку и вход в храм. Я указал на револьвер и погрозил ей пальцем, давая понять, что стрельба из ее пистолета — это крайний и очень хреновый поворот. В этот момент со стороны церквушки донесся отчаянный женский крик. Оборванец, которого я только что развязал, дернулся и испуганно сообщил:
— Верка орет! Чего орет? Бьют ее что ли? — он приподнялся, дрожа всем телом и снова спросил: — Чего Верка орет? — словно требуя ответа от меня.
— Попробуем ее вытащить. Ступай туда, — я указал рукой на место в ограде, через которое мы перелезли сюда. Хотя там часть кладки обвалилась, я сомневался, что этот изможденный человек сможет выбраться этим путем со двора. — Если сможешь — перелезь и беги отсюда. Не сможешь — спрячься в кустах.
— Нам надо в храм! — Ольховская встала во весь рост, и голос ее больше не походил на шепот.
— Надо, — согласился я, активируя «Камнекожу» и пропуская освобожденного пленника — он заковылял в указанном направлении.
В тот самый момент, когда он вышел на лунный свет, случилась неприятность: из сарая вышло двое братков. Один повыше в шляпе с полями, второй коренастый, длинноволосый. Оба в черных камзолах и плащах, хотя июньская ночь выдалась теплой. Сперва заметили они не нас, а отвязанного беглеца.
— Ты как тут… — высокий от неожиданности будто проглотил следующие слова, потом его выплюнул: — Оказался как, демоново отродье⁈
— Без стрельбы! — лишь успел я бросить Ольховской.
Она метнулась вперед, опережая меня шагов на пять. Я замешкался, огибая коновязь, хотя ее следовало просто перемахнуть. Кони захрапели, заржали, заскрипела коновязь. Снова раздался женский крик из церкви. Теперь отчаянный, истерический. И, кажется, с ним соединился мужской.