Пусть все плохое — это проклятое отравление, страх — останется здесь, в стенах Белого Утеса. А в Петербурге… в Петербурге начнется новая жизнь. Чистая. Яркая. Как солнечное утро. Забудем этот мрак. Федор и Антон Меньшиковы закивали с преувеличенным одобрением. — Верно, государь! Мудрые слова! — Да-да, племянница, послушайся государя! Смени этот нелепый траурный наряд! Рыльский промолчал, но его взгляд на Анну был полон немого вопроса, почти мольбы. Анна медленно обернулась. Ее глаза, ледяные и бездонные, впились в меня. В них не было слез. Только сконцентрированная, безмолвная ненависть. Она не сказала ни слова. Просто развернулась и вышла из столовой, оставив за собой шлейф невысказанной угрозы и немого вызова. А уже через час мы стояли за территорией поместья, у подножия трапа «Летучего Голландца». Багаж грузили, слуги суетились. На Анне не было никакого светлого платья. Но черный тон сменился на темно-зеленый шелк. Он плотно облегал точеную фигурку до бедер, а ниже расходились широкие волны юбки. Жесткий корсет из телячьей кожи подчеркивал осиную талию и, казалось, прятал, стальной стержень вместо позвоночника — так ровно она стояла. На голове покоилась небольшая, но дерзкая шляпка с острым павлиньем пером, воткнутым под углом. Это бы цвет хаки. Цвет камуфляжа. Цвет войны. Девушка прошла мимо нас, не глядя, поднялась по трапу и исчезла в чреве дирижабля. Без единого слова. Антон Меньшиков тяжело вздохнул, подойдя ко мне: — Государь… Насчет… э-э-э… вчерашнего печального инцидента… В столице… Лучше умолчать обо всём. Совсем. Перед кем бы то ни было. Даже перед матушкой-регентшей. Для спокойствия Аннушки, понимаете ли? — Он говорил со мной, как с недалеким ребенком, которого нужно оградить от сложных взрослых тем. — Абсолютно верно, — поддакнул Федор, нервно теребя пуговицу камзола. — Не стоит бередить старые раны. Все уже позади. Считайте это… дурным сном юной барышни. Рыльский похлопал меня по плечу со старательно натянутой улыбкой: — Не извольте беспокоиться, судари! Государь все понимает. Я прослежу, чтобы все было улажено в лучшем виде! Словно ничего и не было… — Но в его глазах, когда он отвел взгляд, читалось: «Только бы сама Анна в Питере не проболталась». — Да, я все понимаю, господа… — усмехнулся я и нетерпеливо направился прямиком за девушкой, подальше от этих болтливых мужиков. * * * Дирижабль, оторвавшись от земли, набрал высоту и лег на курс к столице. Рыльский стоял у иллюминатора, глядя, как Ялта уменьшается до размеров игрушечного городка.