черным бархатом, стояли три гроба. Первый был выструган из темного дерева. Его инкрустировали золотыми львами. Их когти впивались в древесину, пасти застыли в немом рыке. В нем лежал Юрий Соболев. Император, чей меч выжег мне путь в этот мир. Сквозь стеклянную крышку виднелось его лицо — спокойное, умиротворенное, но всё ещё гордое. На груди покойного лежал сломанный клинок с гербом династии на рукояти — оседланный орлом медведь. Второй гроб отливал белым шёлком, словно снег в лунную ночь. Он был обрамлен серебряными розами по краям. Пальцы рыжеволосой императрицы сжимали букет засохших васильков — любимых цветов Николая — это я узнал из его памяти. «Мать…» — эхо чужой боли прошило сознание, но я сжал зубы, заглушая её. Третий гроб оказался попроще. Дубовый, массивный с выжженными коронами по бокам. Борис Соболев. Старший брат, чей труп я увидел, как только попал в этот мир. Его доспехи, пробитые демонскими когтями, всё ещё хранили следы чёрной крови. На груди у него висел медальон с миниатюрой: Николай-ребёнок смеялся на руках у Бориса. «Ты всегда был лучше меня… Но почему же ты погиб?» — с нескрываемой горечью в голосе спросил принц, сидящий в моей голове. Но ответа не последовало. — Я дам тебе попрощаться, — внезапно сказал я. Николай замер в уголке сознания, будто пойманный врасплох. — Как? Зачем? — его голос дрожал, смешивая тоску, гнев и надежду. — Чтобы они поверили, что ты всё ещё здесь. Игрушка. Плачущая кукла на троне. Он не ответил, но его молчание было согласием. Я отпустил контроль над телом, и мой дух отступил в тень угла. Тело захлестнула волна чужой боли — Николай рухнул на колени перед гробами, пальцы впились в резные края, будто пытаясь вцепиться в ускользающее прошлое. — Отец… Мама… Брат… — его голос сорвался в хрип, слезы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на серебряной оторочке камзола. Зал замер. Даже хладнокровная Меньшикова, стоявшая у трона с беспристрастным лицом, сжала губы до белизны. Верейский переминался с ноги на ногу, его ордена звякали, словно кандалы. Юсупов же наблюдал за этим с ледяным равнодушием алхимика, изучающего реакцию в тигле. — Простите… — шептал Николай, целуя холодное стекло над лицом отца. Его дыхание запотело на поверхности. — Я всё исправлю… Клянусь… Толпа зашепталась. Где-то сзади зазвенел бокал — кто-то уже праздновал предстоящее регентство Ольги. Николай вскинул голову, его взгляд метнулся к гробу матери. Он обнял белый саркофаг, прижавшись щекой к серебряной розе, и замер. В тишине было слышно,