Решение созрело мгновенно. Она двинулась быстро, без суеты. Скинула роскошный, но ненавистный шелковый пеньюар. Надела простое тёмно-серое платье — старое, случайно оставшееся после последней чистки гардероба. Спрятала огненно-рыжие волосы под тёмным, поношенным платком. Взяла небольшую котомку — немного хлеба, сыра, флягу с водой. Затем села за стол и начала быстро ваять письмо.

Не ему. А няне Агафье. Старой, доброй Агафье, которая пыталась её утешить, как в детстве.

Перьевая ручка скрипела по бумаге:

«Прости. Не могу больше. Я молилась. И буду молиться за тебя — единственного родного человека, который у меня остался. Твоя Анюта.»

Это было коротко и без объяснений. Порою, некоторые вещи невозможно объяснить.

Она спрятала записку под подушку, где Агафья обязательно найдёт её утром.

Дворец спал. Но не крепко. После событий в Царском Лесу, после объявленного бунта под Москвой, охрана была усилена. Однако Анна знала Зимний, как свои пять пальцев. Знала потайные ходы, показанные ей когда-то матерью — не из любви, а из прагматичного желания, чтобы дочь могла ускользнуть от опасности или нежелательного внимания. Знала служебные лестницы, где пахло мышами и пылью.

Она двигалась как тень. Сливаясь с сумраком коридоров. Сердце ее бешено колотилось, но ноги несли вперёд, будто сами знали дорогу к свободе. Или к забвению. Минуя посты гвардейцев, затаивая дыхание в нишах при звуке шагов, скользя по скрипучим половицам так, чтобы скрип тонул в гуле ночного ветра за окнами, она наконец-таки вырвалась…

Выскользнула в сад, а оттуда — к калитке для поставщиков провизии. Замок легко треснул от ее заклинания. Холодный ночной воздух ласкал лицо. Запахи мокрой земли, реки, и свободы немного успокаивал.

Анна выбралась наружу. Закрыла калитку. И пошла. Не оглядываясь на подавляющую громаду Зимнего, на его слепые, мерцающие редкими огнями окна. Пошла через спящий, пустынный город. Мимо тёмных громад доходных домов, мимо запертых лавок на Садовой, мимо мрачных арок и мостов через каналы. Ноги, ослабленные днями голодания и бессонницы, подкашивались. Каждый шаг давался с усилием. Холод пробирал сквозь тонкое платье. Но она шла. К монастырю. К тишине. К стенам, за которыми, можно было спрятаться от мира, от боли, от его янтарных глаз.

* * *

Коридоры Зимнего дворца казались Рыльскому бесконечным туннелем в ад. Он шагал, пошатываясь и опираясь на стену шершавой рукой. От него пахло дешёвым вином, потом и чем-то окончательно сгоревшим внутри. Парадный белый мундир был расстёгнут, эполет съехал набок. Багровый шрам на лице казался в предрассветном полумраке свежим швом.