Я наклонился к нему. Мое закопченное лицо расплылось в медленной, безжалостной ухмылке, которой старый генерал никогда бы не улыбнулся.
— Я — твой суд, князь. И твоя кара. Молчи. Экономь силы для трибунала и пыток.
Затем я выпрямился под громовое «Ура!» и поднял окровавленный тесак. Первая битва была за мной.
Глава 8
«— Нет, это правда. И вот, Митя… Те матросы, — они били, но знали, что и их будут бить и расстреливать. У них есть злоба, какая нужна для такой войны. Они убеждены, что вы — „наемники буржуазии“ и сражаетесь за то, чтобы оставались генералы и господа. А ты, Митя, — скажи мне по-настоящему: из-за чего ты идешь на все эти ужасы и жестокости? Неужели только потому, что они такие дикие?»
Вересаев В. В.
На дворе стояло лето, но я ощущал лишь холод. Он въедался в кости, словно сырость могильного склепа. Он проникал сквозь генеральский мундир, сквозь грубое белье солдата, сквозь тонкую кожу этого слабого тела.
Москва дышала вечерним туманом: он стелился над одноименной рекой бледным призраком. Вокруг было тепло… Даже — душно. Но я чувствовал на шее ледяную руку грядущего. Это был холод тяжелого решения, которое, однозначно, нужно было принять. Холод кровопролития, который предстояло устроить не в честном бою, а в грязной игре устрашения.
Мы встали лагерем на проклятом, зелёном поле в пяти верстах от зубчатых стен и златоглавых соборов.
Белокаменная угрюмо на нас поглядывала… Мать городов русских. Сердце, когда-то бившееся в такт Империи.
Теперь же она превратилась в огромное, осиное гнездо предательства, которое было прикрыто лишь красными камнями Кремля и пестрыми, крикливыми республиканскими лозунгами. Они были намалеваны на стенах высоких домов, что прекрасно виднелись в подзорную трубу. Оттуда, из этого гнезда, исходил гул тревоги, ненависти и ложной свободы… почти физическое давление на кожу!
Путь от Валдая до этой точки оказался относительно легким. Моя армия, словно цунами, сгоняла всех недовольных в Москву. Все встреченные города выдавали бунтовщиков без боя. Все старосты деревень оказывали содействие и поддерживали военную машину провиантом. Они даже лицемерно желали нам удачи…
Но все равно эта дорога была вымощена из трупов и страха. Каждая верста отмечалась черным дымом, брошенной техникой ЛИР, воронками от снарядов и пятнами запекшейся крови, чернеющей на травянистой земле. Моя армия двигалась стальными клещами, методично и неумолимо уничтожая встречные отряды бунтовщиков. Нам попадались и хитрые, как лисы, разведывательные группы; и отчаянные диверсионные банды, пытавшиеся минировать дороги; и засады в перелесках, рассчитанные на панику и замешательство… Но все они ломались. Ломались о железную дисциплину вымуштрованных полков, о сокрушительную огневую мощь артиллерии и големов, и о… мою волю. Не вялого Брусилова, а лично — мою. Волю Соломона, сжавшую армию в кулак и толкавшую ее вперед, к цели.