У нас имелся воздушный паритет… И это был мой неоспоримый козырь. Московские фрегаты ЛИР виднелись у городских стен, но почему-то пока не торопились подниматься в воздух. Возможно, они боялись вступать в открытое противоборство с моими стальными левиафанами. Если так, то это было хорошо. Ведь страх — ценный союзник на войне.

Я стоял на небольшом, голом холме. Отсюда открывался панорамный вид: на суетливый муравейник лагеря у моих ног и на далекие, словно игрушечные, золотые купола московских церквей и теремов, на мрачные башни Кремля с их островерхими шатрами. Капитан Долохов — мой адъютант в этой гротескной пьесе — стоял в полушаге сзади и слева, как положено. Он был облачен в практичный, но хорошо сидящий офицерский мундир. Его лицо было каменной маской профессионального солдата. Но я чувствовал его взгляд на своем затылке. Оценивающий. Настороженный. Острый, как стилет. После всего увиденного… Его уверенность в том, что перед ним стоял настоящий генерал Брусилов, должна была дать трещину. Но она пока держалась. Держалась железной дисциплиной, солдатской верой в приказ или просто страхом перед необъяснимым. До поры…

— Генерал, — резкий, отрывистый голос капитана прервал мои размышления. — Пленные собраны на указанной площадке. И… князь Шуйский доставлен. Ждем ваших приказаний.

Я кивнул, продолжая смотреть на Москву. Время пришло. Время неприятного. Грязного. Но необходимого. Война — не турнир, не поединок рыцарей на честном поле. Это грязный нож в подворотне, удар ниже пояса, психологический прессинг, ломающий дух сильнее пули. Выживание государства, моего шаткого трона, моей главной миссии — очистить этот мир от Скверны, — вот что висело на чаше весов! А честь? Честь — это роскошь для мертвых. Или для проигравших. Нам она была сейчас непозволительна.

— Привести их всех. Сюда. На этот холм, — сказал я ровным, командным тоном Брусилова. — И пусть артиллерия и маги-големоводы будут в полной готовности к немедленному открытию огня по моему сигналу. Сигнал — красная ракета. Или мой личный взмах руки.

Долохов щелкнул каблуками сапог:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

С этими словами он развернулся и зашагал прочь, отдавая приказы подбежавшим ординарцам.

Мне предстояло сыграть, пожалуй, самую отвратительную роль за все время в этой проклятой маске Брусилова. Роль генерала, превращающегося в палача. Роль провокатора, бросающего вызов целому городу. Я глубоко вдохнул тяжелый, насыщенный воздух. Запах гари от походных кухонь и недавних боев. Запах пота десятков тысяч мужчин. Запах страха, витавший над лагерем и над пленными. Запах машинного масла и раскаленного пара от големов. Запах теплой земли и пороха. Это был запах войны. Единственно реальный запах моего нового, кровавого царства. Царства, которое я должен был удержать любой ценой.