Я наклонился к Шуйскому. Его единственный глаз, полный животного ужаса, смотрел на меня. От него пахло страхом, кровью и немытым телом.

— Твое последнее слово, Князь, — сказал я тихо, но магия донесла и этот шепот до стен. — Скажи его Москве. Скажи своим.

Шуйский задрожал. Слезы — грязные, смешанные с кровью и соплями — потекли по его избитому лицу. Он открыл рот, из которого было выбито несколько зубов, и хрипло, сдавленно, но на удивление громко выкрикнул:

— Пощадите! Ради Бога! Пощади…!

Я выхватил шашку. Длинный, тяжелый клинок блеснул тусклым светом сквозь магический барьер. Шуйский вскинул связанные руки в бессмысленном жесте щита. Город за стенами замер.

Клинок опустился. Быстро. Тяжело. Со звуком рубящего топора. Шея не оказала серьезного сопротивления. Голова князя Дмитрия Шуйского отделилась от плеч и покатилась по теплой земле, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, судорожно дергаясь. Фонтан алой крови хлынул во все стороны.

Тишина после удара была гробовой. Даже ветер стих.

Но, как и ожидалось, продлилось это недолго. Со стороны Спасских ворот грянул первый звук. Дубовые створки, окованные железом, с грохотом распахнулись, словно пасть разъяренного зверя.

И оттуда, с безумным, исступленным гиканьем, под черно-красными знаменами с вышитым гербом Шуйских — вздыбленным грифоном, — вынесся кавалерийский отряд. Человек двести, не меньше. Это была родовая конница Шуйских — их дружинники, вооруженные кривыми саблями и карабинами, в дорогих, но походных кафтанах, на породистых, горячих конях.

Я увидел лица, искаженные яростью и горем за князя, за поруганную честь рода. За ними, пыхтя густым черным паром, лязгая гусеницами по мягкой земле, выполз десяток неуклюжих паровых танков — коробчатых, уродливых, больше похожих на передвижные крепости с амбразурами для пулеметов. А за ними, отставая, но яростно размахивая посохами, бежали маги в темных, подпоясанных мантиях — вероятно, домовые чародеи Шуйских, их ауры пылали гневом. Месть. Немедленная, яростная, не санкционированная командованием ЛИР. Чисто родовая, фамильная истерика. Шуйские рванули отбивать тело своего сюзерена или просто смыть позор кровью.

— ГЛУПЦЫ! — прошипел я сквозь стиснутые зубы. Долохов, стоявший рядом, уже поднес переговорный амулет к губам. Его голос резанул воздух металлом:

— Всем батареям! Огонь по бунтовщикам! Немедленно! Шквальным огнем!

Атакующие мчались через широкое, открытое поле, несясь прямо на наш холм, на дрожащий синеватый барьер, за которым я стоял, даже не шелохнувшись. В руке я держал окровавленную шашку, тяжелую и чужую. У моих ног лежало обезглавленное тело Дмитрия Шуйского, из шеи которого еще пульсирующе сочилась алая жизнь.