Он смотрел на меня так, как смотрел в первые месяцы нашей свадьбы — с восхищением, с нежностью, с той жадной любовью, которая заставляла меня чувствовать себя самой желанной женщиной на свете. Но я знала, что это всё иллюзия. Он не помнил измены, не помнил наших ссор, не помнил того вечера, когда я собрала свои вещи и ушла, хлопнув дверью так громко, что, казалось, весь дом содрогнулся. Он помнил только счастливое начало, и эта неполнота его воспоминаний давила на меня тяжестью, от которой хотелось закричать.

— Алия, ты какая-то напряжённая, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели на подоконнике его палаты и смотрели на вечерний город, который за окном мерцал огнями, словно рассыпанные бриллианты. — Ты счастлива, что я рядом? Или что-то не так?

Он повернулся ко мне, и его тёмные глаза впились в моё лицо с той же проницательностью, которую я так хорошо помнила. Руслан всегда умел читать меня как открытую книгу, и сейчас, даже ослабленный болезнью, он чувствовал мою внутреннюю борьбу.

— Всё хорошо, — ответила я, и улыбнулась той улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом за эти дни. — Просто переживаю за тебя. Когда тебя выпишут, мы вернёмся домой, и всё наладится.

Домой. Я сказала это слово, и оно обожгло мне горло, потому что я не знала, что значит этот дом сейчас. Наш особняк на Рублёвке, который когда-то был для меня крепостью, теперь ассоциировался с предательством и болью. Но я понимала, что должна туда вернуться, по крайней мере, пока Руслан не поправится. Иначе он заподозрит неладное, и это может разрушить его хрупкое душевное равновесие.

Вечером того же дня меня вызвала Лариса Георгиевна. Мы стояли в пустом коридоре, и тишина вокруг нас давила на уши, словно вата.

— Завтра его выписывают, — сказала она, и я заметила, как под её глазами залегли тени усталости, которых раньше не было. — Ты поедешь с ним в особняк. Я уже распорядилась, чтобы твои вещи перевезли из твоей квартиры.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева. Она не спросила меня, она просто решила за меня, как и всегда. Но я сдержалась, потому что понимала — сейчас не время для споров.

— Ты не имела права распоряжаться моими вещами без моего согласия, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Но я не буду скандалить. Я поеду с ним, потому что это нужно для его здоровья. Но запомни, Лариса Георгиевна, я делаю это не ради тебя.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое — не осуждение, а скорее понимание, которое меня удивило.