Поезд тронулся, увозя меня из московского ада. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и смотрю, как за окном мелькают огни города, который я когда-то считала своим. Никаких слёз. Внутри ужасающая пустота, огромная и беззвучная, как космос. Я чувствую себя роботом-куклой, у которой вырвали все шестерёнки.

Три дня в поезде пролетают в не проходящем оцепенении. Я не читаю, не слушаю музыку. Смотрю пустым взглядом в окно на проплывающие мимо леса, поля, маленькие станции. Природа равнодушна к моей трагедии. И это успокаивает.

Ещё час на автобусе и вот он, мой родной городок на Урале. Небо здесь ниже, воздух чище, дышится легче. Пахнет сосной и угольной пылью. Я иду от вокзала пешком. Чемодана нет. Можно прогуляться до дома. На мне джинсы и блузка – единственное, что напоминает о прошлом.

Стучу в знакомую, облупленную дверь квартиры на первом этаже. Из-за двери доносится мамин голос:

– Кто там так поздно?!

– Мама, это я, Инна.

За дверью наступает тишина, а потом слышится торопливая возня, звук сдвигаемой щеколды. Дверь распахивается. На пороге стоит мама, Зинаида Петровна. В новом платье-халате, на лице – макияж, который обычно делает, собираясь в гости. Она растерянно смотрит на меня, на небольшую сумку в руках, заглядывает за спину. Там нет ни жениха, ни чемодана. Так же, как в её серых глазах отсутствуют радость и удивление. Есть шок, быстро перерастающий в холодное недоумение.

– Инна? Что ты здесь делаешь? У тебя же через неделю свадьба! У меня уже билет куплен в Москву! Я всему городу рассказала! – тонкий голос звучит резко, почти обвиняюще.

Переступаю порог. Квартира пахнет по-старому – котлетами, лавандовым освежителем и табачным дымом. Но что-то изменилось. На полке в прихожей висит чужая мужская куртка.

– Свадьбы не будет, мам, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я не готова мусолить подробности. Не сейчас и не с ней.

– Как это не будет? – она хлопает дверью и следует за мной в комнату. – Что случилось? Поссорились? Это ерунда, мириться надо! Ты что, с ума сошла, с таким женихом порвать!

Бросаю сумку на стул и поворачиваюсь к ней. В её взгляде я читаю не беспокойство за дочь, а панический страх. Потому, что придётся объяснять знакомым, почему её дочь, почти княгиня, вернулась в родное болото.

– Мы не поссорились. Всё кончено. Точка, – говорю я твёрдо, хотя внутри всё трепещет.

Мама смотрит на меня ещё несколько секунд, потом раздражённо вздыхает:

– Ладно. Деваться тебе некуда, это я понимаю. Но, предупреждаю, у меня своя жизнь. Не мешай.

«Своей жизнью» оказывается мужчина. Виктор Петрович. Он появляется вечером, и мама сразу преображается. Голос становится на октаву выше, движения – манерными. Она представляет меня: «Моя дочь, из Москвы. Готовится к свадьбе, приехала отдохнуть перед событием».