В руках у него был синий самолет.

— Ты должна была сказать, — произнес он тихо.

Я медленно повернулась к нему.

— Только не начинай.

— Я пропустил пять лет.

— А я прожила эти пять лет одна.

— Я не знал.

— Ты не захотел узнать.

Он резко выдохнул.

— Ты пришла и ничего не сказала.

— За твоей спиной стояла женщина в твоей рубашке.

— Я был зол.

— На что?

— На тебя.

— За что?

— Мне сказали, что ты взяла деньги у моей матери.

Я рассмеялась. Звук вышел неприятный, рваный.

— Я даже не знала, где твоя мать хранит деньги.

— Мне показали расписку.

— И ты поверил бумажке больше, чем мне?

Он молчал.

Вот и ответ.

Не нужен был длинный разговор. Не нужны были оправдания. Иногда молчание честнее любого признания.

— Ты мог спросить, Андрей. Мог позвонить. Мог приехать. Мог взять меня за плечи и потребовать сказать правду. Ты умел требовать всё, кроме главного.

Он сжал самолет так, что пластик хрустнул. Потом сразу ослабил пальцы, посмотрел на игрушку и выругался одними губами.

— Я найду письмо.

— И что изменится?

— Всё.

— Нет. Письмо не вернет тебе первый зуб Артема. Не вернет ночь, когда он лежал с температурой, а я сидела на полу в ванной и считала минуты до скорой. Не вернет его первый утренник, где он забыл стих и заплакал за кулисами. Не вернет пять дней рождения, на которых он спрашивал, почему у других детей папы приходят с шарами.

С каждым словом лицо Андрея становилось жестче. Но теперь эта жесткость была направлена не на меня.

— Я не отниму его у тебя, — сказал он.

— Щедро.

— Марина.

— Нет, ты послушай меня. Если в твоей голове уже шевельнулась мысль о юристах, правах, фамилии, расписании и “я отец, мне положено”, убей ее сразу. Артем не трофей. Не компенсация за твои потерянные годы. Не способ наказать меня за то, что я выжила без тебя.

Он подошел ближе. Я подняла подбородок, заставляя себя не отступать.

— Я не буду с тобой воевать за него, — сказал Андрей. — Но я буду в его жизни.

— Это решать не только тебе.

— Знаю.

— Правда? Ты это знаешь?

— Да. Потому что сейчас я увидел, какой у него взгляд, когда он боится за тебя.

Эта фраза попала глубже, чем я хотела.

Я отвернулась к столу, собрала папки, просто чтобы занять руки.

— Уходи.

— Сегодня вечером я приеду.

— Нет.

— Не к тебе. К сыну. Вернуть самолет.

Я резко посмотрела на него.

— Ты не будешь использовать игрушку, чтобы войти в наш дом.

— Тогда выйдете во двор. На десять минут. При тебе. Без давления. Без разговоров о прошлом. Я отдам ему самолет, если успею починить. Если нет — скажу, что мне нужно время.

— А если я откажу?

Он посмотрел прямо.

— Тогда ты будешь права как мать. И неправа как человек, который знает: у мальчика сегодня появился вопрос, и ответа ты одна ему уже не дашь.