Лифт ехал долго. Очень долго. Я смотрела на свое отражение в металлической двери: мокрые волосы прилипли к щекам, тушь легла тенью под глазами, губы посинели от холода. Или от того, что я перестала дышать.
На первом этаже я вышла в подъезд, потом на улицу.
Дождь ударил в лицо.
Я прошла до угла дома, села на мокрую скамейку у детской площадки и только там положила ладонь на живот.
— Слышишь? — прошептала я. — У нас теперь только мы.
Телефон завибрировал в кармане.
Сообщение.
От Андрея.
Я открыла его пальцами, которые плохо слушались.
Не ищи меня. Я всё решил.
Я смотрела на эти слова, пока буквы не расплылись.
Потом медленно вытащила конверт из сумки, прижала к животу и порвала его пополам.
А на следующее утро уехала из города.
С его ребенком под сердцем.
С его предательством за спиной.
И с клятвой, что Андрей Лавров никогда не узнает о том, что потерял.
Глава 2. Пять лет спустя
Глава 2. Пять лет спустя
— Мам, у меня самолет сломался.
Артем стоял посреди кухни в пижаме с динозаврами и держал в руках синий пластиковый самолет. Одно крыло висело на тонкой полоске пластика, второе уже лежало у него в ладони. На лице у сына было выражение человека, который пережил серьезную жизненную катастрофу в семь утра в четверг.
Я закрыла контейнер с сырниками, вытерла руки о полотенце и присела перед ним.
— Показывай катастрофу.
Он протянул самолет с таким видом, будто доверял мне сердце. Не меньше.
— Его Максим из группы вчера уронил. Он сказал, что это случайно, но он сначала сказал, что у моего самолета нос как у картошки.
— Самолет пережил оскорбление?
— Нет. Он сразу упал.
Я не выдержала и улыбнулась. Артем нахмурился.
Господи, как же он умел хмуриться.
Точно как Андрей.
Иногда это било без предупреждения. В самые обычные моменты. Когда сын сердился на кашу. Когда разглядывал новую книжку, прищурившись. Когда засыпал, сжав ладонь в кулак у щеки. Я пять лет училась видеть в нем только своего ребенка. Моего Артема. Моего мальчика. Моё утро, мои ночи с температурой, мои первые слова, мои утренники, мои кредиты, мои маленькие победы.
Но кровь не спрашивает разрешения.
Она проступает в чертах лица.
В голосе.
В упрямстве.
— После работы куплю клей, — сказала я. — Починим.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Он сразу смягчился, обнял меня за шею и ткнулся носом в щеку. Теплый, сонный, пахнущий детским шампунем и молоком. Я закрыла глаза на секунду, прижимая его к себе.
Вот ради чего я тогда ушла.
Ради него.
Чтобы он не рос рядом с мужчиной, который мог одним словом выбросить нас из своей жизни.
— Мам, а сегодня ты будешь поздно?