— Маэстры, гряньте туш! — она за руку ввела меня в зал, обставленный по стандарту — «стенка», телевизор, диван, ковер.

За большим столом, устланным белейшей камчатной скатертью, сидело трое — крепкий сухощавый мужчина, кареглазая пышечка в кудряшках, и Хорошистка. Холодок услады протек через все мои чакры.

— Знакомьтесь — Миша! — воскликнула Лариса.

Сухощавый, улыбаясь в усы, привстал и пожал мне руку.

— Федор Дмитрич. Возглавляю тутошний «девичник»!

— Ага-а! — с напускной обидой протянула пышечка. — Я уже забыла, когда мы вместе Новый год справляли! Вечно со своими пингвинами милуешься… — вспомнив о хороших манерах, она с тяжеловесным кокетством представилась: — Римма Эдуардовна!

— Послезавтра папа улетает в Антарктиду, — оживленно затараторила Инна, — там начинается лето!

— А мама на него дуется, — добавила Лариса.

Меня усадили между сестрами, и обе, в четыре руки, стали мне подкладывать угощенья.

— Да куда ж вы мне столько? — забарахтался я.

— Кушай, кушай! — ласково сказала младшенькая.

— Сейчас мы проторим путь к сердцу мужчины… — ворковала старшенькая, орудуя ложкой.

— Что значит — мы? — бровки Инны надменно вздернулись. Уже продавливались улыбчивые ямочки, но, что меня умилило до крайности, в синих «папиных» глазах плескалась ревнивая опаска. — Миша — мой!

— Чего это он твой? — в Ларисином голосе зазвенели нотки веселой агрессии, тут же тускнея. — Ладно, ладно, пусть будет общий.

— Я те дам — общий!

Римма Эдуардовна беспокойно глянула на дочерей, а Федор Дмитриевич рассмеялся и сказал с отчетливым сочувствием:

— Привыкайте, Миша. Я уж двадцать лет в этом «малиннике»!

— И как? — спросил я с интересом, пробуя «оливье», весьма близкий к исконному рецепту — чувствовались раковые шейки и пикули. — Справляетесь?

— Честно? — глава семьи заговорщицки пригнулся, выговаривая вполголоса: — Это они со мною справляются, трое на одного!

— Ой, можно подумать! — фыркнула мама Римма. — Да ты за нами, как за каменной стеной!

— За двумя каменными стенами, — строго поправила Лариса.

— За тремя!

— Мы ему и готовим…

— …И стираем!

— И убираем! — Инна грозно нахмурилась. — Кто носки постоянно разбрасывает, а?

— Я, — смиренно ответил Федор Дмитриевич, съезжая в манере подкаблучника: — Молчу, молчу…

— То-то.

— Я все съем! — торопливо сказал я, попадая в лад.

Дружный смех снял зажатость и отвел напряжение. Дышать стало вольнее. Даже подозрительный взгляд Риммы Эдуардовны как будто потеплел

— А как вы полетите? — поинтересовался я. — Через Каир?

Дворский мотнул головой, собираясь ответить, но его опередила Инна.