ты, Иван-царевич, ее не оседлал. – Она смеется низким голосом – это все сигареты, сама сказала при первой встрече, будто это могло его напугать. – А? – Ваня отвечает не сразу, думает уже не о вымышленной собаке, а о выкинутом – или нет, вот в чем проблема – презервативе. Ничего не исправить: Она уже идет в спальню, хочет переодеться. Не любит, если он за Ней подглядывает, – а он только рад не смотреть. Ваня зажмуривается: сейчас все рухнет, вот-вот, сию минуту; он забыл о малюсенькой детали, хотя как режиссер знает их неоспоримую важность. Все, все, все – конец планам; последняя жизнь в видеоигре, а дальше – суровое пиксельное game over, которым он тешил себя, пуская слюни на чужие приставки. И все же ошибки Ваня не допустил. Она снова на кухне. Пальцы Ее с маникюром зеленым-зеленым – как крашеный забор! – нащупывают кнопку кофемашины; щелк – лопается капсула, и та жужжит, пыхтит, старается. Ваню раздражает: звуки слишком напоминают о детстве в военном городке; там правила дисциплина, там носившим форму не позволялось ни плакать навзрыд, ни смеяться в голос, – а-а-атставить! – там жила мать, заводной солдатик в юбке, сделанный на главной городской фабрике. Городок только тем и славился – хотя еще ведь быстрыми, как пожар, сплетнями, и трудовиками, отсекавшими пальцы серпом и попадавшими на первые полосы желтобумажных газет, и ржавыми турниками, на которых мальчишки подтягивались, мерились силой, дурачились и сдирали руки в кровь, а потом мазали зеленкой и йодом – кому что нравилось, – чтобы медсестры, встречавшие их, недовольно цокали языками и загоняли в медпункт; мальчишкам представлялось, что скоро они потрогают груди под белым халатом. В том ржавеньком городке Ваня и научился врать и сочинять – хоть о сокровищах, хоть о красных глазах в ночных переулках, хоть о волках и бешеных собаках – так залихватски, что все слушали, открыв рот, пока вновь не начинали колотить. А пока они, устав задирать его, вновь подтягивались – эээ-раз, два, эээ-раз, два! – и отжимались, Ваня сидел в маленькой библиотеке – ею-то городок совсем не славился. Пока все другие, украдкой бравшие там только DVD-диски, шептались о старом еврее-библиотекаре, стучащем черными копытами, звали его Вечным жидом, которому по четным дням надо смотреть в глаза, а по нечетным – прятать взгляд, Ваня проводил там слишком много, говорила мать, свободного времени для мужчины, но Вечный жид только трепал Ваню по голове и заявлял ей с анекдотическим акцентом: «Ой ли! Таки поверьте мне, ваш мальчик далеко