Кажется, я поняла, когда Ваня сделал, что сделал.
Незнакомка никто в одиночестве, как принцесса – никто без рыцаря, ждущего ее у подножия башни. Я чувствовала это. Порой, до того, как повстречать Ваню на выставке, просыпалась посреди ночи и не могла понять почему; тело было невесомым, мир вокруг – пустым, без цвета и запаха, а утренний кофе – безвкусным. Мне нужен был кто-то рядом – и я доверилась Ване, зная, что он никогда не полюбит меня, ему нужно другое.
Я и не хотела любви. Да, я хотела простого секса – кто сможет меня обвинить? Но больше всего я… хотела просто снова читать кому-то стихи – так ни разу ему и не прочитала. Не нашла сил. Думала, вот-вот, пообщаемся еще пару месяцев, и обязательно; может, он даже сам попросит!
А потом я узнала его настоящего – не рыцаря, а страшного горного тролля-колдуна! – и добровольно сняла розовые очки, обнажив серый-серый мир, весь в отвратительной краске коммунальщиков, которой убивали когда-то наши граффити. Но вскоре поняла, что жить вот так не смогу. Я нашла себе новые розовые очки – уехала из невыносимого города-башни в те края, где скучают пустующие исполины-замки, ожидая хозяев, но принимая только туристов; где пустуют некогда шумные ярмарочные площади, одинаково пригодные и для торговли, и для казней; где в густых лесах ночами, в полнолуние, еще скачут белоснежные единороги.
Я уехала в сказку. Летом переезжала в другую – к теплу, к морю, к свежим фруктам, в маленький Кадакес, где всегда прекрасно сочинялось, а сны – неудивительно! – словно сходили с полотен старого Сальвадора.
Но иногда, в особенно пасмурные дни, я думала о Ване, о его горящих глазах, об искренней вере в собственные силы – ему не нужно было рычага, чтобы перевернуть весь мир. И знала: родители, там, на небесах или в эфире, говорят: «Теперь она повзрослела, пусть не снимает розовых очков».
Ведь Ваню я больше не жалела.
Интересно, жалеет ли он себя?
3 Сейчас Утро – головная боль, утро – привкус проблем, утро – слипшиеся веки. Ваня не видит, кому отвечает в нападавших за ночь сообщениях, пока не добредает до ближайшей кофейни, не выдавливает из себя улыбку, не просит «как обычно». И только под капучино с двойной порцией эспрессо очертания контактов наконец обретают форму, а туман вокруг вчерашнего дня рассеивается, и все равно не разобрать, где правда, где выдумка. Но Ваня разбирается и с другими делами – в театральном чате уже кидают утренние мемы кто во что горазд, Мальвина пишет с извечным «Как ты?»; с таким же извечным «Увидимся» пишет Лариса. Надо поддержать легенду, написать ей что-нибудь приятное, приготовить сюрприз – Ваня уже нашел, куда сводит ее вечером, чтобы успокоить и умаслить, бар, посвященный поэтам Серебряного века, – а хочется кинуть переписку в архив, заблокировать, заблокировать, заблокировать… Но ничего, немного осталось. И пока Ваня пишет ей, чтобы не беспокоилась по поводу галереи, мол, все наладится, чтобы готовилась провести приятный вечер – место встречи он пришлет позже, – и волшебную ночь – как он ненавидит эту фразу, – ему названивает незнакомый номер. Какие тролли хотят добраться до него? Орки стоматологии, гномы банка или, быть может, эльфы из ежегодной лотереи? Ваня закрывает глаза, делает большой глоток кофе, пытается прийти в себя – вчерашний день не дает покоя. Ведь бывает же… Снова звонок. Ваня не выдерживает, отвечает и, смотря на кружку с остатками кофе, будто там, в пенке, – шпаргалки, – говорит: – Блять, ну сколько можно, я занят! – Он забывает о лоске слов всегда, когда злится, нервничает, боится. Мат – его успокаивающий отвар. – У меня и так трещит голова, и если вы хотите предложить мне подлечить зубы или принять участие в опросе, то идите на хуй! – Да, я догадывался, что вы занятой человек. – Ваня не успевает положить трубку: голос, низкий, суровый, сжимает сердце мертвецкой каменной хваткой. – Мне уже рассказали. – Слушайте, кто бы вам там чего ни наговорил… – Интуиция подсказывает: ответ неверный, но Ваня продолжает: – Идите уже слышали куда. – Опрометчиво, Иван. – Незнакомец усмехается. – По рассказам Олечки я вас как-то иначе представлял. Впрочем, не отрицаю, что мог быть назойливым – я старался. – А, вы… – Руки холодеют. Свободной Ваня хватает чашку, но та уже остыла. Сквозит из-за открытой двери кофейни: утро прохладное. Или кажется? – А как вы… – Не теряйте дар речи, вас это не красит, вы ведь сладко поете, – вздыхает отец Оли. – Что остальным, что мне.