Мнимое воспоминание: Худощавый
Bот так всегда: мне придется ломать четвертую стену, ведь только мне это и дозволено! Что же, mon cher ami[9] , думаю, вы уже догадались – к этому моменту Ваня выбросил любезно подкинутую ему книжицу, не став читать дальше, а очень и очень зря! Не каждому удается узнать о собственной жизни от сих до сих, от альфы до омеги. Да еще и с чужими мнениями. Дураком надо быть, чтобы отказаться!
Вот вы бы отказались? Не врите, я ведь чувствую!
Возможно, вы все еще задаетесь вопросом: кто я? Тут лукавить не буду, ответ, как и Ване, я дал вам множество раз – Худощавый, так меня и величайте, помощник королей и, со слов одного разумного немца, шпрехшталмейстер самого Господа. Хотя так я представлялся век, ну, может, два назад. Времена меняются – и даже мне, не поверите, приходится меняться вместе с ними!
Только квартирный вопрос остается. Ну вы поняли шутку, да?
Искушение быть по-вольтеровски нравоучительным велико, но я держусь, ведь знаю: вы хотите вовсе не этого и даже не моего пророческого взгляда далеко-далеко за финал Ваниной истории – когда же он повесит картонное солнце, что будет после?! Нет, вы-то желаете ответа на простой вопрос, и осудить вас я не могу; наоборот, я радуюсь, прыгаю по воображаемой сцене – мне нравится, когда меня под разными масками играют, – и хищно потираю руки. Скоро обо всем узнаете! И Полифем появится – он подмигивает, ждет своего часа; взгляд его, строгого Ваниного судьи, обращает в камень. И власти над Ванечкой, как бы мне ни хотелось другого, у него куда больше, чем у меня и моего пуговичных дел мастера! Смотрите, ждите. Все будет. Уж мне ли не поверить?
Итак, я – Худощавый. Точка. Я тот, кто охотится за грешными душами, и я давно исхудал, как страдающий пациент далекого санатория, ведь добычи моей почти не осталось. Все так в новом мире мелочно, банально. Друг мой, пуговичных дел мастер, – о нем я вам скажу чуть позже – радуется, отливает столько полезных вещиц из тех, кто, подобно мягкотелому моллюску, был ни тем ни сем – не сделал ничего грандиозно дурного, но и ничего грандиозно-хорошего; кто бегал прежде всего от себя. Эх, старина Сократ и старина Платон, позабыты ваши уроки, философию давно превратили из умения постигать собственную суть в зубодробительную науку, пытку для студентов; выскочки-психиатры уподобились медоречивым софистам да суровым стоикам. Печально, как сие печально! Вот я и исхудал. Некого утащить с собою в преисподнюю! Черти уже обскучались.