Мой пуговичных дел мастер вздохнул. Я похлопал его по плечу:
– Ничего, ничего, так бывает! Поверь, переплавка стала бы для него спасением. А спасения он и не заслужил.
Мой пуговичных дел мастер вновь вздохнул – и мы были таковы. Впрочем, исчезновения нашего, как и появления, никто не заметил.
Теперь же – тикают часы, ох, я словоохотлив, заболтался! – я вновь оставляю вас наедине с Ванечкой. Хотите узнать, как кончится его история? Пожалуйста! Он уже где-то там, созерцает картонное солнце, – но вы это увидите совсем скоро, только потерпите.
А мне велено передать следующее. Тут я откашливаюсь – кхм-кхм! – ради более серьезного эффекта, хмурюсь, чтобы вы точно видели, какой я, эка, деловой, и зачитываю вслух: «Мы верим, что история наша – записанная с событий вполне реальных и нереальных – была не только поучительна, но и в высшей мере увлекательна; читалась с тем же задором, с каким император смотрел на жестокие гладиаторские бои, художник созерцал звезды, а поэт – глубины преисподней, где души, быть может, чище всяких других».
Спрашивается: интересна ли она была самому Ванечке?
7 Сейчас Нет никакого сна ни к полуночи, ни к трем часам ночи, ни к пяти, ни к восьми, ни к десяти утра: Ваня верит в целебные свойства музыки, но из затычек-наушников звучат только разлаженные ритмы и кривые частушки троллей, полные непотребств в его адрес. Зато, спустившись с красными глазами на ресепшен – ничего, сутки не поспал, не упадет, во время учебы и не такое бывало, – он больше не видит призраков. Хочет спросить что-то у женщины с холодной улыбкой – неужели городок этот так мертв, что ни прелестных девушек, ни статных юношей здесь не осталось? – да только совсем забывает что. Подойдя к ней, беззвучно открывает рот и округляет глаза, слыша в ответ хриплое «Помнишь о ма-а-атушке?» Накидывает капюшон, опускает взгляд и выбегает на воздух. Все мокрое после дождя, прохлада щекочет ноздри, прохожих с черно-серыми зонтиками раз-два и обчелся, но каждый встреченный им – хмурый бариста, дядька на автобусной остановке, бабушка, выронившая пакет, – говорит одно и то же искаженным, страшным голосом: «Помнишь о ма-а-атушке?» Нет, он не собирается сходить с ума! Все так же затыкает уши музыкой – пусть лучше она режет слух, – находит силы перебегать из кофейни в кофейню, есть и пить, пить и есть; покупает новую симку, выбрасывает старую в грязь, раздавливает и, кажется, слышит далекий рык Полифема: стоит взойти луне, наверняка полной, как иначе в этом городке мертвецов, и он отыщет Ваню, осветит лучом прожектора. Рык все громче, громче, громче, кажется, уши устали от музыки, но вот уже и ночь, и нет никакой луны – громыхает гром, небо заволокло, – и может, потешаются, ломают очередную галерею тролли. Ване без разницы: еле-еле возвращается в гостиницу. Радуясь, что тетка на ресепшене куда-то отошла, вытаскивает наушники. Никто не поет ему песенок, город засыпает рано, его чудища и призраки – тоже; никто не преследует, не глядит в спину. Ваня вызывает лифт – кнопка залипает, получается только с третьего раза, – заходит в кабинку, без сил садится на пол, обхватывает колени руками. Лифт поднимается, вздрагивает, останавливается. К чему паниковать? Такое Ваню не пугает, он уже застревал, когда ржаворукие мальчишки решили попрыгать в стареньком лифте и кричали от ужаса, застряв, пока он, Ваня, молчал. Их спасли – и они пригрозили ему кулаком, заставили молчать об увиденном. Ваня жмет кнопку – позвать на помощь, SOS, SOS, помогите, Одиссей заблудился, Одиссей застрял, Одиссей идет ко дну. Только шипение из динамика. Ваня жмет еще и еще, вдавливает кнопку сильней – впустую.