Я возвращаюсь к отряду ландскнехтов, ожидавших меня метров за четыреста от лагеря швейцарцев. Не знаю, сколько точно я привел сюда, но не меньше пары сотен. Все в легких матерчатых или кожаных доспехах. На шлеме или обычном головном уборе белая повязка, чтобы отличать праведных от грешников. Вооружены короткими копьями, алебардами, мечами. Сидеть в осаде скучно, даже если жалованье хорошее. К тому же, трофеев нет. Вот я и произнес вечером заветные слова: «А не погонять ли нам швейцарцев?». Договорились, что встретимся в полночь у не до конца заделанного пролома в восточной стене. Открытие и закрытие ворот наделало бы много шума. Когда я пришел, там собралось немало ландскнехтов. Пересчитывать не стал. Да и не все пошли. Перед выходом проинструктировал добровольцев, что и как надо будет делать и чего не делать. Главные условия были не шуметь и не болтать. Соблюдали их в меру своего понимания, поэтому и оставил ландскнехтов так далеко от вражеского лагеря.
— Сейчас подойдем тихо и нападем. Постарайтесь не орать хотя бы в начале, не будить всех. Так больше перебьем, — еще раз шепотом проинструктировал я, прекрасно знаю, что швейцарцев нельзя убивать молча: удовольствие не то.
Стадом слонов потопали они за мной, ступавшим почти бесшумно. На наше счастье враги спали крепко, за что и поплатились. Ландскнехты цепью пошли по «улицам», тыкая копьями в шалаши, а когда оттуда кто-нибудь умудрялся выбраться, рубили алебардами и кололи мечами. Сперва делали это почти тихо, а потом вошли в раж и начали орать, как в пивной. В итоге разбудили обитателей дальних шалашей и полуземлянок, которые выскакивали из своих убежищ и хватали оружие, стоявшее пирамидками или у стоек, вкопанных рядом с входом. В темноте и суматохе швейцарцам было трудно разобраться, где свои, где чужие, убивали всех подряд. К тому же, ландскнехты, наученные мной, орали, вторя врагам: «Свои!».
Я сразу рванул к самому большому шалашу, срубив саблей несколько человек по пути. Достигнув цели, стал сбоку у стойки с алебардами и, когда внутри проснулись и начали выходить по одному, сек их быстро и коротко. Только последние что-то поняли и, выбив заднюю стенку, рванули в другую сторону с громкими криками. Швейцарцы не умеют убегать молча: удовольствие не то.
В шалаше было темно и стояла давящая вонь казармы, которую никогда не убирали. По обе стороны от прохода нащупал деревянные нары, застеленные соломой. Я выждал, нет ли на них кого-нибудь, которого забыли разбудить. Не услышал ни звука, кроме звуков боя снаружи. Почиркав захваченным с собой кремнем по кресалу, высек искры и зажег ими солому на нарах справа от входа, которая разгоралась медленно. Неяркий свет постепенно заполнял шалаш, словно с трудом выталкивая темноту за опущенный кожаный полог, которым был завешен вход. Вскоре смог разглядеть, что барахлишко свое швейцарцы держали под нарами. Я вытаскивал кожаные баулы, ощупывал их и, если внутри было что-то твердое, доставал его. Чаще это были монеты в кожаных кошелях, но попадались и маленькие украшения из драгоценных металлов. В одном в самом дальнем конце шалаша обнаружил кошель с тремя или четырьмя десятками монет и небольшую серебряную соусницу в виде стилизованной лодочки с рукояткой в кормовой части и на круглой подставке. По весу тянула грамм на двести пятьдесят. К тому времени солома уже хорошо разгорелась и наполнила шалаш дымом, поэтому я выскочил наружу, чуть не нарвавшись на копье ландскнехта, который в самый последний момент разглядел белую повязку на моей голове и отвел наконечник влево.