— Ты не сможешь, я смогу, — деловито сказал я. — Главное — отсюда выбраться. Шутки шутками, а умирать неохота.
— Поживем — увидим, — выдержав паузу, произнес Гарольд. — Ладно, давай попробуем поспать. Все равно делать больше нечего. До вторника времени полно, глядишь, и не придется нам с боем ко входу пробиваться. Хвала богам, у нас еще есть друзья, и они остались на свободе.
Глава 7
Полно не полно, а дни в узилище пробежали быстро, несмотря на то что каждый из них по отдельности был наполнен духотой и скукой. Последняя особенно донимала. Ворон приучил нас к тому, что каждая прожитая минута должна быть использована со смыслом, а здесь для нас основным развлечением являлись ловля мух и созерцание удивленного лица охранника, когда он забирал у нас пустые деревянные тарелки, на которых приносили тюремную пищу. Просто всякий раз он был уверен в том, что мы не будем ее есть, и всякий раз мы его разочаровывали. Он даже заподозрил, что мы из вредности выкидываем ее в то отверстие, через которое к нам в камеру попадали воздух и отблески солнечного света, но мы снова обескуражили тюремщика, с удовольствием отобедав при нем.
Насколько я понял, его удивление основывалось на том, что мы были первыми благородными, которые с аппетитом употребляли пищу, приготовленную на тюремной кухне. Остальные родовитые узники предпочитали давать ему деньги, на которые он покупал им разносолы и имел с этого немалую прибавку к жалованью.
Откуда бедолаге было знать, что после Вороньего замка местная еда нам казалась более чем сносной. Да она, по сути, и была таковой, разве что остра чрезмерно, но, насколько я понял, такова особенность местной кухни вообще.
Вот и во вторник утром нам дали на завтрак по куску жареной свинины, ломтю хлеба и приличной порции гороховой каши.
— Хорошо, что до сегодняшнего дня горох не давали, — заметил я, вытирая дно тарелки коркой хлеба.
— Почему? — удивился Гарольд. — Как по мне, каша очень даже ничего.
— А спать потом как? — резонно заметил я. — Днем, согласно заведенной нами традиции? Она как раз к тому времени переварится, и как мы начнем на пару с тобой барабанить. Ну, ты понял? И ведь самая духота в это время. Добро бы еще ночью…
— Согласен. — Монброн облизал ложку. — Но все равно я бы еще одну тарелочку съел. Вкусно было.
— Вкусно, — согласился с ним я. — Да и какая теперь разница? Все равно днем нас здесь уже не будет.
Мы уже знали о том, что к королю нас не повезут и дело наше будет рассмотрено как раз утром вторника одним из верховных судей. И о том, что на оправдательный приговор, как и на быструю смерть, вроде повешения или отрубания головы, нам рассчитывать не стоит, тоже знали. Четвертование, не меньше. Об этом нам в воскресенье вечером сообщил все тот же судейский. Сделал он это по просьбе дядюшки Тобиаса, о чем упомянул отдельно, при этом никакого злорадства в его голосе не было, человек просто выполнял ту работу, за которую ему было заплачено. Даже оскорблять его после такого не захотелось. А за что?