Сегодня я пришел в цех одним из первых в нашей бригаде. Только Михалыч уже что-то хмуро крутил разводным ключом, а Воронин в сварочной маске приваривал на краях нижнего кормового листа броневые картеры бортовых редукторов.

— Как Леша? Ты его видел? Живой? — Корякин отвлекся от работы и взглянул на меня.

— Жив, но не видел его. Не пустили, точнее, она не пустила, медсестра наша, Анастасия Павловна!

— Волжина? — уточнил бригадир, и тут я понял, что впервые слышу ее фамилию, до этого знал лишь имя и отчество. — А ты, кстати, в курсе, что она из «благородных»? Сама-то, конечно, родилась после Революции, но вот предки ее из древнего русского дворянского рода, а тетка — бывшая жена самого Горького!

— Даже так? — присвистнул я. — А что она делает здесь, в нашем городе?

Я едва не сказал — «в провинции», чем наверняка задел бы Корякина. Население Челябинска составляло примерно двести пятьдесят тысяч человек, но сейчас, благодаря эвакуированным, почти удвоилось. И все же это была именно провинция.

— Прошла курс медсестер в Москве, но отправили в тыл. Говорят, просилась на фронт, отказали. Не доверяют, думаю…

Еще пару дней назад подобное откровение от Петра Михайловича было бы невозможным, но вчерашний вечер все изменил. Он принял меня в ближний круг, и доверял теперь безусловно.

— Она добрая, — сказал я, — пришла Леху проведать, хотя не обязана была. Медкарту его принесла. Уверен, устроила ему там все по высшему разряду! Как могла…

Бригадир кивнул и вернулся к работе. О вчерашнем он не обмолвился ни словом, но я понимал, что данные обещания не пропали даром. Охота на бригаду Зуева уже объявлена, и если они в чем-то виноваты, скоро это будет ясно. Недаром же Казаков, вечно приходивший в цех первым, до сих пор отсутствует, да и Филиппов припозднился. Но спрашивать о них я не стал, вместо этого занялся своей непосредственной работой. Подозрения — подозрениями, но взятые на себя обязательства необходимо выполнять!

Поставить фронту целый танковый корпус сверх плана — значит напрячь все мышцы огромного комбината, заставить его скрипеть от натуги, но выдавать и выдавать продукцию. И каждый из нас, будучи лишь винтиком в этой системе, как бы банально ни звучало, являлся одновременно и частью общего организма Танкограда. Без нас ничего бы не получилось. Без нас всех, и таких как мы, кто приходил ни свет ни заря, а уходил в кромешной тьме ночи. Без тех, кто не видел родных и близких, зато, замерзая на морозе в промозглом цеху, недоедая, делал план. Делал сверх плана. Делал столько, сколько не сумел бы сделать прежде, в сытые годы. Сейчас же грани реальности размылись, полустерлись, и стахановские бригады множились и множились по всей стране. Невозможного не существует! Человек может все, и даже больше!