Вдруг прогремел рев Тэйрна, напугав меня, и я вздрогнула, только усилив и так неописуемую пытку.
— Что это он? — спросил откуда-то слева Гаррик.
— Если вкратце, он сказал, что зажарит меня, если ничего не получится, — ответил Ксейден, прижав меня крепче.
Видимо, эта часть нашей связи еще действовала. Я припала щекой к его плечу — и клянусь, почувствовала поцелуй на своем лбу, хотя этого не могло быть.
Нельзя хранить секреты от того, кто для тебя важен, тем более секреты, что в любую секунду могут стоить мне жизни, если судить по заикающемуся биению сердца.
Оно с трудом качало жидкий огонь, прижигающий вены.
Боги, лучше бы он просто дал мне умереть.
Я это заслужила. Из-за меня погиб Лиам. Я такая слабохарактерная, что даже не догадалась, что Даин использовал мои же воспоминания против меня — и против Лиама.
— Ты должна бороться, Ви, — шептал Ксейден у моего лба. — Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но только когда очнешься. Можешь кричать, бить, бросаться в меня своими долбаными ножами — плевать, только живи. Ты не можешь просто так заставить меня влюбиться, а потом умереть. Ничего из этого неважно без тебя. — Он говорил так искренне, что я почти поверила.
Ровно из-за этого я здесь и оказалась.
— Ксейден? — окликнул знакомый голос, но я не могла его узнать.
Может, Боди? Кто-то из второкурсников? Столько незнакомцев. И ни одного друга.
Лиам мертв.
— Ты должен ее спасти.
Глава 39 Все вы трусы. Последние слова Фена Риорсона (отредактировано)
Ксейден
«С ней все будет хорошо» , — голос Сгаэль звучал нежнее, чем во все те разы, когда она снисходила до разговоров со мной. Но ведь она и выбрала меня не потому, что меня нужно утешать. Она выбрала меня за шрамы на спине и за тот простой факт, что я — внук ее второго всадника, того, кто не пережил квадрант.
«Ты не знаешь, будет или не будет. Никто не знает».
Прошло три дня, а Вайолет так и не очнулась.
Три бесконечных дня в этом кресле, на грани между разумом и безумием, не спуская глаз с ее поднимающейся и опускающейся груди, чтобы знать, что она еще дышит.
Мои легкие наполнялись только вместе с ее, а время между ударами моего сердца занимал острый всепоглощающий страх.
Она никогда не казалась хрупкой, но теперь, на моей кровати, с бледными, растрескавшимися губами, была именно такой, и кончики ее волос выглядели тусклее, чем обычно, лишившись металлического блеска. Три дня казалось, что жизнь истекает из тела, лишь тень ее души задержалась под кожей.
Но сегодня утренний свет показал, что ее щеки под темной линией от летных очков румяней, чем вчера.