На том и разошлись.

В кустах сидел до ночи.

По дороге проезжали редкие машины, мелькнул крейсер дорожной полиции, и индеец дёрнулся.

Берег с американской стороны был крутой, контрольно-следовая полоса заросла травой и в целом видно было, что всем тут на всё наплевать. На другой стороне, ниже по течению, индеец присмотрел мысочек, к которому можно будет привалиться, если, конечно, он переплывёт реку.

Вдалеке хлопнула дверца автомобиля, раздались отрывистые команды. Он не стал разбираться, что и зачем, и имеют ли они к нему отношение.

Нервы уже лопались.

Рыбкой нырнул в реку.

Вода была холодная, уже по-осеннему стылая, несла какую-то дрянь и, выныривая, Хуц-Ги-Сати получил чем-то по башке.

Заперхал, пошёл вниз, уцепился за это что-то, оказалось, бревно. Уже в темноте добрался до русского берега.

Что было дальше, помнил совсем плохо.

Как ему удалось разминуться с патрулём — и сам не понял. Собака зарычала даже, но к нему не пошла. А он лежал, молился предкам, вспоминал Машу, Медведя и плакал.

На станции удалось забраться в вагон, где, кажется, перед этим везли коров. Во всяком случае, убойный запах стоял как в коровнике, зато было сено.

Ему было всё равно, куда ехать.

Трясло и хотелось спать.

Очнулся на какой-то крохотной станции и выпал из вагона.

Побрёл куда глаза глядят.

У дома на окраине подслеповато глядела из-под руки бабка.

В платке, как все эти русские ходят.

— Бабушка, мне бы только… — а дальше и не помнил уже.

На кой хрен бабка Егоровна его выходила и почему не сдала в околоток, она, наверное, и сама сказать не могла.

Спросил, — только рукой махнула.

— Да дура старая. В молодости, внучок, был у меня… милок. Из колошей тоже. Статный такой… — и она промокнула уголком платка прозрачную старческую слезу.

Оказалось, провалялся он неделю.

— Тряпки твои я сожгла, уж больно от них воняло. Вон, от внучка осталось. Сгинул внучок-то. В море, значит, ходил, да не вернулся, — совсем спокойно, как о деле естественном, рассказала Егоровна.

— Я. Бабуль. Я как обустроюсь… — он сидел дурак дураком, держал в руках брезентовые штаны и не знал что ещё сказать.

* * *

До Ситки он добрался на перекладных.

А там на катере. В родной городок-то.

Егоровна, добрая душа, дала целых сто рублей, он их понемногу и потратил. Шёл вдоль дороги, тормозил дальнобоев. Мужики все были неразговорчивые, резкие, монтировки, а то и биты на видном месте находились.

Но подвозить соглашались.

Своего, что ль, чувствовали?

Когда, в сумерках тоже, увидел свет в окнах трактира «Три сосны», ноги ослабли. Ну, и есть очень хотелось.