— Ты, Акимыч, сходу-то не бросайся, а то река из берегов выйдет.

— Ну тебе-то, Стёп, переживать не о том надо. Ты, главное, занырни. Пустые-то вёдра не тонут!

Хуц-Ги-Сати оглядел обоих с ног до головы.

— Готовиться с лета к тому, что дети тлинкитов проходят в десять лет… Ну да, что ещё ждать от тех, кто даже свои обычаи у нас украл, да ещё и бабки на этом стрижёт.

Сказать-то тихо хотел, Маше, а — услышали.

Тётка, что рядом стояла, и услышала. Дородная, одышливая. Пальто на вате — от бабки досталось, не иначе. Развернулась, ну точно тяжёлый трак на зимней трассе.

— Ты это чего рот открыл? Это кто тут что украл⁈ Нехристь окаянная! Все вы колоши такие, даром что прикидываетесь!

Маша вцепилась в руку, пыталась утащить, но его уже понесло.

— Мой народ тысячи лет укреплял своих юных воинов! Я сам в десять лет вошёл в зимний океан, и никакой это не спор был, а…

Его крепко хлопнули по плечу.

Лысый.

Стоял, улыбался. И пахло от него чем-то таким… Странным. Но чем, Хуц-Ги-Сати не понял.

— Друг, праздник же великий! — тут на тётку цыкнул. — Грешно сквернословить! Крещение!

Но плечо индейца не отпустил.

— В десять лет, говоришь? А давай с нами, кто кого пересидит! На троих-то оно веселее!

За спиной кто-то ахнул.

— Третий сидеть будет! Григорий Фомич, на кого ставить-то теперь станешь?

Хуц-Ги-Сати открыл рот.

Закрыл.

Маша дёргала за рукав, он осторожно, но крепко перехватил её пальцы.

Ну нет.

Теперь уйти он не мог.

Принялся молча расстёгивать куртку.

— А ты что стоишь? — снова рявкнул лысый на ватное пальто. — Ещё одно полотенце готовь, не видишь, на троих пересиживать будем⁈

И расхохотался.

* * *

Провалялся Хуц-Ги-Сати после крещенского купания с неделю.

От хорошего заказа пришлось отказаться, да что поделаешь, кашель, температура такая, что перед глазами всё плывёт, язык заплетается.

Машка рвалась врача звать. Пробовал отказаться, мол, просто малость простыл, когда из проруби вылезал. Машка наорала, укутала и пошла за врачом.

Простыл, — это, конечно, слабо сказано.

Мужиков он честно пытался пересидеть.

Хотя, когда окунулся, сразу понял разницу между незамерзающим океаном и прорубью в реке. Вспомнил, что тогда и снега-то ещё не было, когда он заходил.

Не отступать же.

И тощего он таки пересидел, хотя Машка в какой-то момент на него посмотрела и стала отчаянно махать рукой, вылезай, мол.

Он и сам понимал, что вылезать надо. Сердце ещё не сбоило, но тело уже сковывало так, что глядишь, на дно пойдёшь.

И всё же он дождался, когда тот что тощий подплыл к краю, попытался вцепиться в поручень — не получилось, его вытянули, стали тут же растирать полотенцами, потащили в натопленную палатку.