А Маше достаточно было того, что она услышала «покумекаем». Про обоих сказал, значит, не пустое место она, не просто грелка для постели.

И так ей хорошо стало, что она уткнулась ему в грудь и обхватила покрепче.

Чтоб не видел, как она от радости плачет.

* * *

На Крещение он тоже дома оказался.

Январь снежный выдался и с морозцем, рейс получился тяжелый, пару раз «Медведя» на трассе начинало волочить так, что Хуц-Ги-Сати сквозь зубы молился всем богам и предкам, матерился, «Медведь» цеплялся за трассу всеми колёсами.

Вытянули.

Второй раз повело уже чуть не у самого дома, на подъезде к городку, и индеец боялся уже не только за себя — вынесет навстречу какую-нибудь консерву, он и не заметит.

Пронесло.

Поставил 'колун’на стоянку, похлопал по колесу, пообещал себе обязательно благодарственную жертву духам принести, и домой пошёл.

Ну, Машка и потянула — пойдём да пойдём, поглядим хоть, на людей посмотрим, повеселимся, что мы дома, как сычи…

Вздохнул, оделся потеплее, да пошёл.

Речка-то, что за городом, широкая была, а на зиму её льдом крепко хватило.

Вечером шли, Машка на руке повисла — любила она его двумя руками  повыше локтя обхватить, и тесно-тесно идти. Словно боялась, что он денется куда.

А он никуда от неё деваться и не хотел.

Народу на берегу — тьма. Весь город, кажется, вывалил.

Рядом друг с дружкой, значит, две проруби вырубили. — Иордань называется, у меня папка, говорили, в такой завсегда окунался, пока в силе был, — шепнула Машка. И тихонько рассмеялась:

— А я всё боюсь. Ужас как хочется, да страшно!

Хуц-Ги-Сати только хмыкнул.

И вспомнил, как с синими губами упрямо шёл навстречу морской волне, и чувствовал спиной взгляд отца.

— Смотри вперёд! Смотри в море, прими его, обратись к духам пучин!

А может, обманывала память? Не умел отец красиво говорить, всё больше молчал. Правда, когда сын подчёркнуто неторопливо вышел из воды, похлопал по плечу и коротко бросил:

— Бегом.

И они бежали до самого костра, который горел на берегу, ожидая тех, кто проходил сегодня обряд Посвящения Морю.

Индеец глянул на небо.

Было оно сегодня на удивление чистое и звёздное.

И — тихое.

Хотя вокруг народ пошумливал, кого-то даже вездесущие казаки под руки вывели, укоризненно приговаривая: — Что ж ты, зенки залил, и не стыдно тебе? Как можно-то, на Крещение-то, а?

— Дык ить, до первой звезды, а оно ывооонаа каааак, — ноги у того, кого волокли, заплетались, он смешно вскидывал голову, на звёзды показывал.

— Идут, идут… Вона, смотри, — пронеслось по берегу, смолкла гармошка, молодёжь вырубила «транзистор».