Я поднимаю руку и осторожно кладу ей на спину, надеясь, что это еще не объятия. Просто держу.

И осознаю: я уже перешел черту, за которой слабость становится неизбежной.

Я не оставляю ее одну внизу.

Эта мысль большая ошибка, но я разберусь с ней утром. София все еще цепляется за меня, пальцы до боли впиваются в кожу, дыхание сбивчивое, горячее. Чувствую, как она дрожит, будто тело не понимает, что кошмар закончился. Она слишком уязвима, чтобы снова остаться здесь, на диване, где тени от мебели могут превратиться во что угодно.

Я поднимаюсь с колен и подхватываю ее на руки.

Осторожно и медленно. Так, будто любое резкое движение может снова разорвать эту хрупкую связь с реальностью. Она инстинктивно прижимается сильнее, обвивает мою шею, прячет лицо в изгибе плеча. Ее вес почти не ощущается, но ответственность – да.

София не отпускает.

Даже когда я делаю первый шаг к лестнице, она судорожно сжимает пальцы, будто боится, что я исчезну, а она вернется в кошмар. Чувствую, как ее лоб касается моей ключицы, как дыхание постепенно выравнивается, но руки остаются напряженными: кулаки крепко сжаты. Понимаю, она пытается причинить себе боль.

– Я здесь, – говорю тихо, но больше для себя, чтобы произнести это безумие вслух.

Она пахнет сладкими розовыми цветами – слишком мягко для моего мира. К этому примешивается запах моего геля для душа, знакомый, нейтральный, и что-то еще. Самый опасный из всех ароматов – греховный. Тот самый, о котором не пишут в отчетах и не говорят на исповеди. Желание удержать ее монстров в клетке. Желание близости, которая не должна случиться.

Я поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как ее дыхание скользит по коже. Мисс Петерсон прижимается сильнее, словно пытается слиться со мной, раствориться в тепле, которое я не планировал давать никому.

В спальне темно. Я не включаю свет. Осторожно укладываю ее на край кровати, но она тут же тянется за мной, не позволяя отстраниться.

– Пожалуйста… – шепчет она едва слышно.

Я выдыхаю сквозь зубы и ложусь рядом, не приближаясь больше, чем необходимо. Она тут же прижимается, укладывает голову мне на грудь, словно это единственное безопасное место во всем мире. Я лежу неподвижно. Считаю вдохи. Считаю удары сердца. Считаю грехи, которые больше не выглядят абстрактным понятием. Ее пальцы все еще сжаты у меня на животе, и я беру ее руку в свою и разжимаю пальцы. Понимаю, что она пробила кожу до крови. Постепенно давление ослабевает. Дыхание становится ровнее. Тело расслабляется.

Она засыпает. А я – нет.

Потому что теперь я точно знаю: оставить ее здесь – значит, впустить в свою жизнь то, что я всегда считал самым опасным. Она должна уйти. Мы найдем Зодака, и она уйдет.