В зале она бегала на дорожке, упрямо, сжав зубы, иногда слишком долго. Я делал вид, что не слежу за временем, но фиксировал каждую лишнюю минуту. Потом были упражнения, растяжка, душ. Она возвращалась в машину усталой, но спокойнее, чем утром, и это давало мне ложные надежды, что физическая усталость сделает наш раздельный сон крепче.
Дома мы ужинали.
София стала есть больше. Медленно, без особого удовольствия от салата, но стабильно. Я следил за этим так же, как за делом Зодака: без выраженных эмоций, с раздражающей вовлеченностью.
По ночам я почти не спал. Не из-за нее. Я повторял это себе регулярно. Просто квартира стала теснее с ее появлением. Тише. И в этой тишине слишком отчетливо слышалось дыхание еще одного человека, которому здесь не место. А в одну из ночей это дыхание превратилось в крик.
Глава 25 Грех номер восемь
Часы показывают чуть больше двух ночи, когда меня выдергивает из сна звук, который не должен существовать в этом доме.
Сначала он приглушенный. Рваный. Будто кто-то зажимает рот рукой. Я не сразу понимаю, что это крик. Мозг цепляется за остатки разорванного сна, пытается рационализировать, списать на шум улицы, на кондиционер, на собственную усталость.
Потом крик повторяется.
Четче.
Я сажусь в постели еще до того, как сознание окончательно включается. Сердце уже работает на ускорении. Тело реагирует быстрее мыслей. Это профессиональная деформация, которая в детстве спасла мне жизнь и сотни раз разрушала сон.
Первое, что приходит в голову, – Зодак.
Он пришел за мисс Петерсон.
В этом нет логики. Ни одной крупицы здравого смысла. Нет сообщений в полицию, нет паттерна, нет сигнала. Но логика – слабый аргумент, когда речь идет о страхе потерять контроль. Я всегда знал: именно так люди становятся уязвимыми. Именно так совершают ошибки.
Одна из причин, по которой я никогда не привязываюсь к людям, – их присутствие. Оно делает меня слабее. Привязанность – это грех, который я всегда считал роскошью. Грех гордыни – думать, что ты сможешь защитить. Грех алчности – хотеть сохранить. Грех гнева – когда кто-то угрожает тем, кто оказался внутри твоих границ. А она уже в них, мисс Петерсон не спросила, хочу ли я этого, она просто принесла себя в мою жизнь. А может, это я ее принес из библиотеки. Я избегал привязанностей всю сознательною жизнь.
Пока София не поселилась на моем диване.
Я встаю, не включая свет. Ноги касаются холодного пола, и это отрезвляет. Еще один крик – ниже, почти сорванный. В нем нет слов. Только паника.
Я уже иду за ней.
Лестница вниз кажется длиннее обычного. Я перескакиваю через ступени, держась за перила, слушаю. Крик идет из гостиной. Сердце бьется в ушах так громко, что на секунду я боюсь не услышать, если крик оборвется и я не успею.