О, милая, а что же он делал? Сказки тебе читал?

– Только насиловал?

Если вы думаете, что сейчас мне должно стать жаль мисс Петерсон, то вы ошибаетесь. У всех есть своя история, но никто не заслуживает жалости. Это низменное чувство, оно оскорбительно. Оно указывает на слабость и никчемность. Никто не заслуживает жалости. Моя практикантка берет бокал с виски и допивает за один глоток, а пустой хайбол ставит на стол.

– Он не насиловал меня, профессор.

Невероятные подробности. Этого не было ни в одной статье. Великолепно.

– Он заставлял вас смотреть?

Ну, конечно, невзрачная студентка и красивая подружка. Конечно, он захочет вначале подружку покрасивее. Он, наверное, просто не успел добраться до вас, мисс Петерсон? Не сомневаюсь, что он не оставил бы тебя, милая.

– Да. – Голос Софии дрожит, только не плачь, милая, не люблю эти сантименты. – Он насиловал Бонни много дней и каждый раз заставлял меня смотреть. Он берег ее лицо, ни разу не ударив по нему, даже когда она умерла у меня на глазах, на ее лице не было ни одного синяка. Что нельзя сказать о ее теле. Вы знаете, что такое медицинский расширитель, профессор Рид?

– Я до последнего сомневался, что в газетах писали правду.

Девушка скончалась от внутренних повреждений и кровопотери. В желтой прессе писали, что ее разрывали изнутри медицинским расширителем и использовали его в процессе утех.

– Каждый раз, когда я отворачивалась, он вначале бил меня, а потом причинял Бонни еще больше вреда. В первый день он заставил смотреть, как она стояла голая перед ним на коленях и делала ему минет. Я отвернулась, не могла смотреть. Тогда он ударил меня ногой в живот, отвлекшись от процесса. А потом три раза ударил Бонни по ребрам ногой. Но он почему-то заботился о ней. Он водил ее мыться, расчесывал волосы. Меня же он бил ногами – ни разу не прикоснулся ко мне ничем, кроме ботинка.

О, милая, его просто поймали раньше, он не успел.

– Он бил, чтобы я очнулась, иногда мочился на меня. Но я не возбуждала в нем похоть. Я была слишком уродлива. Я помню свое состояние, мне хотелось умереть, я была готова закончить все там. Я не хотела чувствовать боль, голод, жажду и холод. Я не хотела смотреть, как на моих глазах умирает подруга. А она умирала, я понимала это. Видела, как она лежала на кушетке, я же все время была на бетоне. Из ее глаз уже не текли слезы. В них была пустота, она лишь редко моргала. На какой-то день она стала просто как кукла, она больше не кричала, не просила ее не трогать, она лишь лежала на матрасе поверх металлической кровати и прижимала колени к груди.