Пожилой. Лысый, с седыми височными прядями, зачесанными назад. Лицо — сеть глубоких морщин, сведенных в перманентную гримасу недовольства. Глаза маленькие, острые, свинцового цвета, сверлили меня с порога.

Он был одет в строгий, но дорогой черный сюртук, однако галстук болтался расстегнутым. В правой руке он сжимал хрустальный стакан с остатками янтарной жидкости.

— Наконец-то, — его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанной двери. Он не встал. Взгляд скользнул по моим наручникам, по конвою, и вернулся ко мне. Ни тени страха, только холодная, усталая ярость. — Усадить. Намертво.

Коренастый охранник грубо толкнул меня к тяжелому креслу с высокою спинкой, стоявшему перед столом. Оно было явно не для гостей — массивное, дубовое, с толстыми подлокотниками и… массивными стальными кольцами, вделанными в ножки.

Жилистый быстро пристегнул мои наручники к одному кольцу цепью из того же черного металла. Второй цепью, прикрепленной к полу, он опутал лодыжки, зафиксировав их у основания ножек кресла. Звон металла был резким в тишине кабинета.

— Выйдите, — приказал управляющий, не глядя на охранников. — Ждать за дверью. Никого не впускать.

Охранники обменялись быстрыми взглядами. Коренастый открыл было рот, вероятно, чтобы возразить — оставлять его одного с таким опасным типом? Но жилистый резко тронул его за локоть. Они молча вышли, плотно закрыв за собой тяжелые двери.

Я остался один. Прикованный. Без маны. Перед пожилым мужчиной, чьи свинцовые глаза изучали меня с видом коллекционера, рассматривающего редкого, но очень мерзкого жука.

Впрочем, беззащитным я себя совершенно не чувствовал.

Он медленно допил коньяк из стакана, поставил его на стол с глухим стуком. Тишина в кабинете стала густой, тягучей, нарушаемой лишь моим ровным дыханием и тихим потрескиванием догорающих поленьев в камине где-то сбоку.

Он откинулся в своем кресле, сложил руки на животе. Его палец начал медленно постукивать по сукну стола. Раз. Два. Три.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Последние слова? Или ты пришел умолять о пощаде, которую не заслужил?

Я расслабился в жестком кресле, насколько позволяли цепи. Наручники на запястьях давили холодом, но золотые нити под кожей продолжали подрагивать, вселяя уверенность. Так что голос мой звучал спокойно, почти лениво, контрастируя с обстановкой.

— Ни то, ни другое. Я пришел предложить сделку. Вам и тем, кто стоит за «Балом Невинности». Взаимовыгодную.

Тишина повисла на мгновение, а потом его смех разорвал ее — резкий, хриплый, лишенный всякой искренней веселости. Он откинул голову, обнажив желтые зубы, и смеялся, пока не начал задыхаться, хватая ртом воздух.