Но десять миллиардов — совсем другой разговор.

В итоге, отсеяв все институциональные ограничения, Пирс наконец сказал:

— Остаётся шесть потенциальных якорей. Все — суверенные фонды.

Всего шесть на весь мир. В списке значились: Саудовская Аравия, ОАЭ, Сингапур, Китай, Норвегия и Канада.

— Но Китай и Норвегия инвестируют только в ликвидные активы, — продолжил он. — Их сразу вычёркиваем.

Оставалось четыре.

— Саудовская Аравия и ОАЭ уже вложили сорок пять и двадцать миллиардов соответственно в Visionary Fund. Они перегружены. Их тоже можно исключить.

В итоге реально возможных вариантов осталось всего два — Сингапур и Канада. Разумеется, регламенты не высечены в камне, и при желании правила можно обойти.

Я уже собирался это озвучить, но Пирс, заметив выражение моего лица, опередил меня.

— Если позволишь, я бы предложил ещё один вариант, — сказал он. — Корею.

Ну да. Корея. Не бедствуют там, не бедствуют, надо прямо сказать. Но и нет так что бы деньги не знали куда девать.

Если брать стереотипы, то корейцы славятся тёплым сердцем и верностью. И там иногда мелькали новости про этого самого.

А теперь… Этот самый снова выходил вперёд. На этот раз — чтобы разработать лекарство от неизлечимых болезней.

И что, они правда будут просто сидеть и смотреть? Да ладно.

— Один только объём активов под управлением делает Национальную пенсионную службу Южной Кореи фигурой, которую невозможно игнорировать. По крайней мере — если судить по размеру, — произнёс Пирс, медленно постукивая пальцами по столу.

Он был прав. В принципе. Только так, если разобраться, там специфические регламенты. Зато, как ни странно, Национальная пенсионная служба Южной Кореи занимает третье место в мире среди пенсионных фондов. Впереди лишь Япония и Норвегия. Даже Китай уступает ей по объёму активов.

И всё же…

— У неё почти нет присутствия, — тихо добавил я.

В инвестиционном банкинге это ощущается особенно остро. На глобальном рынке капитала Южную Корею по-прежнему относят к «развивающимся рынкам». Иногда её даже не включают в презентации для крупных инвесторов — словно она не стоит упоминания.

Текущая реальность. Даже со стороны невольно думаешь: «При таком капитале неужели нельзя проявить к ним немного больше уважения?» Но они сами ничего не делают для этого.

Дело было не в снобизме. Просто раздражало осознание того, насколько слаб бренд этой страны страны. И получалось, что мне его придётся вытягивать. Если бы у Южной Кореи было чуть больше влияния, само слово «корейский» открывало бы куда больше дверей.

Но действительность холодна, как мраморный пол в пустом холле.