Сегодня влияние Южной Кореи в глобальных финансах почти незаметно. И это при том, что страна входит в десятку крупнейших экономик мира и занимает ключевое место в стратегических цепочках поставок. Осознание этого оставляло на языке металлический привкус разочарования, но и ощущение возможности.

Почему так произошло?

Ответ прост.

— Корейский дисконт.

Пирс криво усмехнулся, словно произнёс давно надоевший диагноз.

— Честно говоря, в обычной ситуации я бы не рекомендовал Южную Корею в качестве инвестора. Сложная коммуникация, медленные решения, а с каждой сменой администрации — полный разворот политики.

Корейские компании и активы систематически недооцениваются. Официально в этом винят геополитический риск, связанный с Северной Кореей. Но глубинная причина кроется в непрозрачном корпоративном управлении и политической нестабильности. Каждый президент республики попадает в тюрьму.

Особенно болезненно это проявляется в финансовом секторе. Самая фатальная слабость — отсутствие независимости.

Финансы в Южной Корее никогда не бывают полностью свободны от политики. Конечно, ни в одной стране мир финансов не изолирован от власти. Но важны институциональные механизмы, защищающие автономию.

В Норвегии, например, конституционно запрещено политическое вмешательство в суверенный фонд. В Японии независимость обеспечивается своего рода «огненной стеной» — профессиональным консультативным комитетом.

А вот в Южной Корее всё иначе.

С момента назначения CIO — главного инвестиционного директора — влияние администрации президента ощущается почти физически. Эта конструкция приводит к тому, что ключевые должности занимают не профессиональные инвесторы, а чиновники или фигуры, связанные с правящей властью.

Стоит ли удивляться, что инвестиционные решения порой идут вразрез с логикой рынка? Движение капитала определяется не доходностью, а соответствием государственной политике. Деньги текут туда, где они поддерживают курс администрации.

Поэтому Национальную пенсионную службу нередко называют «инструментом власти». И в последнее время это уже не подозрение, а почти общепризнанный факт.

Пирс тяжело выдохнул, воздух будто вышел из него вместе с последней надеждой.

— Я всё же попробовал связаться с ними. На всякий случай. Но мне ответили, что сейчас даже организовать встречу затруднительно. Время… мягко говоря, неудачное.

Он не договорил, но смысл повис в воздухе, густом, как перед грозой. За окнами шумел город, где решения принимались быстро и без сантиментов. А где-то далеко, за океаном, огромный фонд с сотнями миллиардов под управлением оставался почти невидимым — как гигант, стоящий в тумане и не желающий выходить на свет.