Примерно так же, как «Виагру» когда-то начали применять для лечения лёгочной гипертензии у детей: лекарство, уже одобренное регуляторами для одной цели, неожиданно находило совершенно другое применение.

Именно поэтому вся ситуация напоминала русскую рулетку. Нам не нужно было создавать новое оружие. Достаточно было перебрать уже существующие варианты, выбрать подходящий «револьвер» и нажать на спусковой крючок.

Но после Майло правила игры изменились. Изменились полностью. Генетический анализ Майло раскрыл причину болезни Каслмана. В её основе лежала мутация WFOXO3A. Ирония заключалась в том, что чем больше мы узнавали о заболевании, тем дальше становилось решение.

Потому что нигде на Земле не существовало препарата, способного воздействовать именно на этот ген. Теперь это уже не было русской рулеткой с набором готового оружия. Это была русская рулетка, в которой сначала требовалось изготовить сам револьвер, и лишь потом вращать барабан. Однако прежде, чем мы успели завершить подготовку, появился новый пациент.

— Ты уверен?

Голос прозвучал резко и напряжённо.

— Да. По крайней мере, если судить по биомаркерам, которые нам удалось измерить.

Майло оставил нам ещё одно наследие. Своего рода отпечаток пальца. Уникальный след, позволяющий распознавать пациентов «русской рулетки» на ранних стадиях.

Раньше всё происходило иначе. Мы назначали первый препарат. Если он не помогал — переходили ко второму. Если и тот оказывался бесполезен — пробовали третий, постепенно отсеивая пациентов.

Получалось, что человек должен был дважды заглянуть в лицо смерти, прежде чем получить право на последний шанс.

Теперь всё стало проще. Если у пациента обнаруживалась такая же цитокиновая сигнатура, как у Майло, мы понимали это сразу. Перед нами был кандидат для «русской рулетки». И результаты анализа оказались однозначными.

— Необходима абсолютно новая терапия.

Мы нашли пациента, которому понадобится третий вариант лечения. Сам по себе этот факт уже был невероятным. Почти чудом. Ежегодно болезнь Каслмана развивается примерно у двух тысяч человек. Мизерная доля населения. Шанс встретить такого пациента был ничтожно мал.

Но существовала другая проблема. Время. Он появился слишком рано. Мы ещё даже не закончили создавать своё оружие.

— Нельзя ли как-нибудь отсрочить приступы? Хотя бы на год… Нет, хотя бы на полгода.

Один год. Если бы удалось выиграть этот срок и дождаться готовности CRISPR, мы смогли бы попытаться провести настоящее лечение, направленное на устранение причины заболевания. Если пациент был молод и обладал достаточным запасом сил, организм, вероятно, выдержал бы ещё один или два приступа. В такой ситуации разумнее было переждать и дождаться полноценного решения, чем бросаться в неизвестность.