Суть болезни Каслмана заключалась в обезумевшей иммунной системе, которая уже давно перестала различать угрозу и собственный организм. Она работала на пределе возможностей, словно двигатель, раскрученный до красной зоны.

Что произойдёт, если препарат затронет гены, отвечающие за иммунный ответ? Что, если вместо того, чтобы усмирить бурю, он превратит её в настоящий ураган? Из динамика донёсся голос Дэвида.

— Есть вероятность, что препарат полностью подавит иммунную систему… Но мы не можем предсказать, в какую сторону качнётся маятник.

Это было вполне логично. Ни одному пациенту с болезнью Каслмана раньше не назначали подобную терапию. Перед нами лежала территория без карт, ориентиров и протоптанных дорог. Настоящая неизвестность.

— Лично я считаю, что клиническое применение слишком опасно. Вероятность того, что нарушение WFOXO3A связано исключительно с регуляцией экспрессии генов, крайне мала. Не нулевая… но исчезающе мала.

Русская рулетка всё же подразумевает определённый расчёт. До сих пор мы могли хотя бы приблизительно оценивать соотношение риска и потенциальной пользы. Могли строить прогнозы. Могли предполагать последствия. Но эпигенетическая терапия ломала эту систему. Предполагаемая выгода была ничтожно мала по сравнению с угрозой. Это уже не напоминало азартную игру с известными шансами. Скорее слепую ставку на число, которое ещё даже не появилось на колесе. И всё же существовала причина, по которой этот вариант вообще попал в план «Б».

Медленно провёл пальцами по переносице и произнёс:

— Потому что мы узнаем о болезни больше, чем когда-либо прежде. И тогда шансы на успех CRISPR вырастут многократно.

В трубке повисло короткое молчание.

— Это действительно так, но…

Потому продолжил мысль сам. WFOXO3A выполнял роль последнего аварийного тормоза иммунной системы. Последнего предохранителя. Последней страховки перед катастрофой.

Технология CRISPR была похожа на тонкий набор инструментов, способный разрезать этот механизм, перестроить его и собрать заново. Вот только существовала одна проблема. Мы до сих пор не знали, где именно находится неисправность. Не понимали, какой провод нужно отсоединить. Какой фрагмент вырезать. Какой заменить.

А эпигенетическая терапия могла дать ответы. Она работала словно средство для удаления ржавчины со всей тормозной системы сразу. Да, грубо. Да, опасно. Но после этого становилось видно, где именно скрывается поломка.

— Но вероятность того, что эпигенетика устранит первопричину заболевания, практически равна нулю. Пациент почти ничего не получает взамен. Цена слишком высока. По сути, ты предлагаешь человеку пожертвовать собой ради других. Отправиться на разведку, из которой он, скорее всего, не вернётся.