— Я уже давно не подросток. Мне семнадцать. Уже этой зимой будет восемнадцать…
— Ещё какой подросток.
— Так, ну чего вы оба кипятитесь? — Йован попытался разрядить обстановку и снова прижал их к себе. — Мы здесь, втроём, и это главное, не правда ли? А пока мы есть друг у друга, нам никакие мерзляки не страшны. Верно же говорю, Матюш?
Матвей понял, что сейчас, и правда, лучше не портить столь приятный вечер, поэтому молча согласился с откровенной глупостью, сказанной его товарищем.
«Мерзляки страшны, друг мой, — подумал про себя собиратель, — ещё как страшны».
— Ну, вот, — взбодрился Йован, — а теперь давайте-ка постоим ещё немного и пойдём поедим. Я страсть как хочу кушать.
Глава 16 Эхо прошлого
4 февраля 2093 года
Прошло несколько дней, айсберг и льды остались за кормой траулера. Судя по колебаниям температуры между двенадцатью и пятнадцатью градусами Цельсия, путники достигли субтропиков[18] .
Как только судно покинуло территорию Антарктики и вышло в открытые воды, Лейгур оставил штурвал и доверил управление автопилоту, лишь иногда корректируя курс и отслеживая данные на бортовом компьютере. Однако по ночам он всегда возвращался за штурвал, хоть в этом и не было особой нужды. Возле капитана всегда находился кто-нибудь из команды, дежурили по очереди. За каждым шагом исландца продолжали следить, а его запястья по-прежнему сковывали наручники.
На второй день их выхода в океан, как только на палубе стало относительно теплее, Домкрат стал охаживать «Титан» как возлюбленную. Он то и дело пропадал внутри, наводя там порядок и ковыряясь в двигателе, а ещё закрашивал взятой невесть откуда краской царапины от пуль, оставленные во время налёта пиратов. Казалось, стальная махина была для него единственной отдушиной и любовью всей жизни — настолько долго и усердно он с ней возился.
Йован не находил себе места. Он стал часто упоминать «Восток», рассказывать, как сильно скучает по братьям и сёстрам, а в особенности по своему «Полярному Переполоху» и родной барной стойке, где с удовольствием кормил и поил восточников. Здоровяку не хватало столь любимой его сердцу суеты, благодарных улыбок товарищей, шума и разговоров толпы.
— Эта тишина убивает меня, Матюш, — признался он, стоя на палубе. — Такое ощущение, что я очутился в самой гуще какой-то тягучей пустоты, где не слышно ничего, кроме плеска этого океана и собственных мыслей.
В отличие от Йована, Арина чувствовала себя прекрасно. По крайней мере, так можно было понять по неугасающей искре любопытства в её глазах и неизменной полуулыбке, с которой она обязательно комментировала всё происходящее вокруг. Ей просто не сиделось без дела, и ещё в проливе Дрейка Арина вновь принялась возиться с метеодатчиком, превратив свою прикроватную тумбочку в небольшую мастерскую.