Поэтому, когда Карим вышел из своей конторы и вдохнул вечерний воздух Таджъяруби, Купеческого Квартала, где сосредоточилась деловая жизнь Шамсита, то вполне ожидаемо обнаружил, что все извозчики, коих в течение дня на улице немерено, успели разъехаться. Это всегда раздражало Карима: только солнце садится за горизонт, город как будто вымирает. Это не значит, что жизнь прекращается, но добраться куда-нибудь становится практически нереально. Можно, конечно, содержать собственного извозчика, но в довесок к личному транспорту придется нанять и роту мукарибов. Цокот копыт на ночных улицах Шамсита называли «муфьяр-сак», «щедрость смертника», потому, что обремененному богатством человеку настолько надоело жить, что он добровольно согласен отдать все свое имущество таящимся во тьме духам Эджи, имеющим вполне материальное воплощение.

Карим поворчал себе под нос, поправил кушак и решительно зашагал вниз по улице.

* * *

«Потенциальный партнер» стоял перед ним. Наглая хакирская морда холеного заморского гани вызывала только одно желание — плюнуть в нее. Были бы свободны руки, Карим непременно преобразил бы слащавую физиономию, придав ей мужественности, но веревки туго стягивали, лишая возможности двигаться.

— Мы прекрасно общались на менншинском, сайиде Карим, — сказал лаардиец. — Предлагаю продолжить. Если, конечно, вы согласны сотрудничать.

— Хак-ир он-хурбе! Мас он-тобэн ан са! — процедил сквозь зубы Карим.

— Тха! — заржал Эндерн. — Ну и кто из нас, хакир, кадах?

— А что это значит? — раздался из полумрака женский голос. Карим прислушался, смутно припоминая, что тоже где-то слышал его.

— Это значит настоящую, сука, мужицкую любовь без гнусных баб, — ухмыльнулся желтоглазый.

— О, — кокетливо вздохнула женщина. — Quel dommage.

— Но отказываетесь, — пожал плечами несостоявшийся партнер, — Эндерн сносно владеет кабирским, понимает каждое ваше слово. Однако не советую утомлять его умственным трудом: от напряжения у него портится настроение, и он становится совершенно невыносим.

Эндерн выразительно ухмыльнулся. Карим, тяжело и прерывисто дыша, испепелил лаардийца полным ненависти взглядом. Очень болела челюсть. Кружило голову. Ар Курзан набрал полный рот слюны с привкусом крови и сплюнул на пол.

— Чего ти хочещь? — сдавленно прошипел он.

— Разве вы уже забыли наш разговор? — удивился лаардиец. — Или кальян уважаемого Фархада ар Кавада так сильно ударил вам в голову?

Карим нахмурился, напрягая память, затянутую туманной дымкой наркотического опьянения.

* * *

Ему уже не впервой приходилось ночевать в любимой кальянной «Альмут-Касар» на Дакун-Шари. Он любил отдыхать здесь, и отнюдь не только по необходимости задержавшись в конторе допоздна. Здесь было хорошо, спокойно. В приятной компании и обществе шамситских гани было легко забыть о насущных проблемах за ненавязчивыми беседами, весельем и кальяном с лучшим табаком или травами со склонов Джибал-Хадра в Гутунии. Здесь даже подавали набирающий популярность среди золотой молодежи, но не одобряемый Альджаром крепкий алкоголь, в том числе салидский ром, который, впрочем, не пользовался особой популярностью.