Хмурых людей и в особенности того, с джинном на плече, поток признаний Абиса откровенно позабавил. Наверно, поэтому к утру его отпустили с десятком накуд за веселое времяпрепровождение. А может, за что-то другое. Он не помнил. Ему велели забыть все, что с ним произошло и что он видел в переулке неподалеку от Альмадж-Сахат, и Абис с готовностью забыл.
А через пару дней по Шамситу разнесся слух, что известный душегуб и торговец олтом Сарин ар Джаббал шайех-Фарим внезапно отошел от дел, а у банды джиннлейялов новый эб. Потому что, как сказал один друг друга одного далекого друга, имя которому не упомнить, ар Джаббала за всего его грехи покарал безумием Исби-Лин. Но никто не осмелился подтвердить эти слухи, дабы не наткнуться ненароком на хмурых неразговорчивых людей в каком-нибудь глухом переулке.
Глава 6
— Проснись и молись!
Карим ар Курзан шайех-Малик не был уверен, что именно привело его в чувство: этот издевательский, пронзительный вопль или жесткий удар в челюсть, выбивший искры из глаз. Вероятнее всего, потому, что произошло это почти одновременно.
Карим бешено дернулся на стуле, издав яростное рычание, однако вскочить и ответить, что он непременно делал всегда, не удалось — он был намертво привязан, причем добросовестно и очень профессионально.
Проморгавшись и пошевелив онемевшей челюстью, Карим уставился исподлобья на того, кто осмелился ударить. Это был жилистый лаардиец с худым небритым лицом, на котором выделялся крючковатый, хищный нос и грозно сросшиеся густые брови. Из-за полумрака Карим не сразу разглядел, что и глаза вовсе не человеческие, а янтарные, какие бывают лишь у птиц или… иблисов песков и Пустыни. Кариму стоило бы испытать суеверный ужас и воззвать к Альджару с мольбой о заступничестве, однако он не испытал и не воззвал. Во-первых, был в бешенстве, поскольку еще никто не поднял на Карима ар Курзана руку и не поплатился за это. Во-вторых, был не так суеверен и не понаслышке знал, у кого из смертных бывают такие глаза.
Лаардиец мерзко ухмыльнулся, поправляя съехавшую набекрень чалму — его, Карима, чалму, упрямо державшую в моде среди купеческого сословия, как символ достатка и дань традициям. Ар Курзан снова дернулся, на мгновение забыв, что привязан к стулу, и тут, наконец, проснулась боль в отбитой челюсти.
— Хак-ир он-кадах! Ам-яляб ант хак се! — сдавленно прорычал Карим.
В ответ последовал очередной удар. Короткий и резкий, от которого потемнело в глазах, а в челюсти, кажется, что-то хрустнуло. Кем бы ни был тощий хакир, удар у него был чудовищный.