гончара пытается чертить быстро, схватывая силуэт плеча — или, кто знает, бедра, — но ее черта отрывается от контура, ныряет вглубь тени, медлит там и возвращается лишь против воли, соединенная с мыслью, от которой, похоже, трудно отделаться: ведь вместо того чтобы перейти к руке — а рука эта поднята и тянется вперед, словно желая коснуться изображения на близкой стене, — девушка, следившая, как ей казалось, только за одной линией, сейчас рисует… что же? Что-то вроде дерева, ветви, раскинутые во все стороны, стаю птиц, летящих с негромким многоголосым криком в грозовом небе. Она думала сохранить себе на память один-единственный абрис. Но для этого приходится напрягать воображение, переживать, мечтать. Как прекрасны эти минуты! Из них вырастет вся история рисунка, даже вся история живописи. Нужно, впрочем, возвращаться к работе, время не терпит, юноша, воспоминание о котором девушка хочет сберечь, скоро уйдет! «Не шевелись хоть сейчас, пожалуйста!» Ладно тебе! Он берет руку рождающейся художницы в свои руки, нежно разжимает ее пальцы и кладет осколок мела на стол рядом с кроватью, туда, где горит лампа, свет которой проходит сквозь века. О постановке «Отелло» Он быстро догадался, почему желание поставить «Отелло» неизменно возвращает его к воспоминаниям детства, когда по вечерам он сам или его близкие, сжимая и разжимая пальцы, развлекались игрой теней на известковой стене. Там, колеблемые зыбким пламенем свечи, появлялись фигуры: это, говорили ему, испуганные люди пятятся от наступающего на них волка с разинутой пастью. Страшно было? Пожалуй, не слишком, но, помнится, как-то тревожно, и эта тревога не утихала в нем, пока ночью ее не сменяли первые сны. Но дело было не только в этой игре! Едва лишь он собирался задуть другую свечу, с которой его отправляли спать, и поворачивался лицом к стене алькова, где стояла кровать, на него накатывал настоящий страх: прямо перед глазами грозно вырастала тень подушки, загадочная, фантастическая черная масса, шевелящаяся, словно в ее глубине ворочалось, задыхаясь, живое существо. В раннем детстве он всегда боялся колышущихся теней на стенах. Ему казалось, что за пределами светлого круга, очерченного домашней масляной лампой, бесчинствуют слепые разрушительные силы. И он не соглашался спать в темноте, настаивал, чтобы поблизости всегда оставляли лучистое пятнышко ночника. Когда много позже он прочитал «Отелло», в нем проснулись худшие опасения. «Отелло» отличается от любой другой шекспировской трагедии, даже от «Короля Лира».