борясь со своей неуклюжестью, он стучал пальцами по чутко отзывавшейся поверхности и, в надежде заново составить ускользнувшую фразу, почти вплотную прижимал ухо к ободу! Как если бы писал на бумаге и рассчитывал, что его слова, повинуясь неведомой воле, исходящей из-под спуда языка, отступят от привычного смысла. Он вслушивается. Это он сам производит звуки и отмеряет интервалы между ними? Или они приходят издали, из очень дальних мест — если, конечно, он правильно воссоздает загадочное сочетание? Нерешительность с той стороны и с другой. Несколько постукиваний, потом, словно кто-то где-то задумался, тишина, и снова удары по тугой коже, мои ли, его ли, иногда более частые. Кто заговаривает оттуда со мной? Или: с кем хочу говорить я? Но ведь все это — только сон, правда? Сновидение, которым становятся слова. Греза материи. С чего бы там, в мировом шуме, быть кому-то? А может быть — что более вероятно, — меня самого не существует? III Снова жар летней ночи и, время от времени, проливной дождь. О чем ты думаешь? — спрашивает его женщина, лежащая рядом, нагая, доверчивая. Но как ответить? Громкий шум, производимый случаем, — вместе всё и ничто — возобновился и заполняет мир еще более властно, разрушая любые иллюзии, накидывая на мужчину и женщину свою бескрайнюю простыню, которая превращает их в единое тело… Тело? Нет, скорее пространство, где не найдешь ни верха, ни низа, не найдешь ничего, что могло бы реять в этой пустоте, растягиваемой все шире стуком капель по жестяной крыше: промежутки между звуками теперь не меньше, чем между звездами. «Но ты-то, ты, по крайней мере, существуешь?» — спрашивает он, сжимая ее в объятьях. «Да — отвечает она, — разве ты не слышишь, что я с тобой говорю?» Своими губами он ищет другие губы: это и есть слова исчерпывающего ответа. Еще раз об изобретении рисунка [115] Все-таки не самое легкое занятие — чертить на стене фигуру возлюбленного, когда он лежит в одной постели с юной рисовальщицей. Та, хотя и держит в руке мел, ни за что не хочет отстраниться от молодого человека, по-прежнему обвивая его другой рукой. Он, ко всему прочему, ворочается, мешает ей, не дает сосредоточиться, отвлекает от работы, так что лампа, стоящая за кроватью, отбрасывает на красивую беленую стену две крайне причудливые тени, тоже беспрестанно движущиеся. Попробуйте в такой сумятице не сбиться, выводя куском мела очертания плеча на шероховатой известке! Теперь понятна будущая историческая судьба рисования, иначе ее было бы трудно объяснить. Дочь коринфского