над любыми другими формами проявления того, что принято называть реальностью. У нас будет повод задуматься над согласием слов и музыки, обещающим, может быть, что-то важное. Увидеть в этом согласии уже не загадку, а некоторый знак. Вспомнить несчастную, потерявшую рассудок Офелию, которая, пишет Шекспир, в последние минуты жизни тоже пришла к иве, чтобы задумчиво плести там гирлянды из цветов. И дерево, одно из прекрасных и простых слагаемых земного мира, явится мысленному взору зрителя со всей бесконечностью своих ветвей, листьев, не замутненное какими-либо толкованиями его целительного облика. Режиссеру было больно видеть, как актер, избранный им на роль Отелло, славный и вроде бы не злой человек, иногда смотревший на других совершенно прекрасным, почти детским взглядом, оскорбляет Дездемону, выкрикивает омерзительные слова. Почему этот загадочный персонаж оказался беззащитным перед гибельными аргументами изменника? Он принялся за работу. Лампа светила мощно, ярко. Он расставлял актеров парами или группами, в зависимости от содержания сцен, и наблюдал за движением теней, чьи жесты на экране и вправду обретали неожиданную значимость. Лица исчезли: остались только головы, увенчанные причудливыми, жутковатыми шевелюрами. Руки вскидывались, отлепляясь от туловища, и, казалось, неуверенно зависали с разжатыми ладонями, затем снова втягивались внутрь, в темную глубину того или другого персонажа, подчас одного из бессловесных статистов, второстепенных действующих лиц, представших на белой, все время подрагивавшей ткани непроницаемоплотными, внушительными, какими они никогда не выглядели бы на сцене. А моменты, когда две тени смешивались, неожиданно вступая в поединок! В их внезапных бросках, сплетениях явственно чувствовался натиск тьмы. Но только ли тьма теперь, с началом этого опыта, влияла на происходящее? До конца ли она, получив возможность самостоятельного существования, обособилась от иной интуиции, сразу же и совсем не там, где можно было ожидать, напомнившей о себе? Увы, организатор эксперимента с театром теней вынужден признать, что не может предоставить злу, которое хотел победить, полную свободу действий — иначе говоря, вырвать из его когтей человеческое лицо, имеющее, по его убеждению, глубоко отличную природу. Там, где стерлось лицо, проступил жест. И хотя жесты теней во время репетиций «Отелло», как правило, рисовали на светящемся экране безрадостную картину мрачной, примитивной, суетливой жизни, копошения насекомых, шевелящих жвалами и сгребающих