как он рассчитывал, с призрачными следами нашей всегдашней надежды — наоборот, они, казалось, только об этой надежде и говорят, чертя на экране ее знаки и побуждая его их разгадывать: эта белая страница, эта незаполненная белизна, служившая фоном для их странной жизни, словно делала им таинственное предложение, манящее и в то же время непостижимое. Тени теперь были совсем другие, не такие, как раньше, абстрактные, переплетающиеся, путаные, невразумительные, — да, но при этом они, против всяких ожиданий, напоминали письменный текст! Потрясенному до глубины души режиссеру чудилось, что загадочные буквы, если не слова, которых не знает ни он, ни кто-либо еще, силятся оформиться и наполниться смыслом в этом пространстве между настоящим и неведомым будущим. Какая-то письменность, язык, а то и, может быть, чья-то речь пытается откликнуться на предложение, сделанное или переданное белизной, говорить с нею. Материальная основа мира по-прежнему, даже особенно пугающе, присутствовала в этих контурах, в их выступах и выемах, но теперь она, казалось, была проникнута действием нового рода, признававшим, что тени на экране вызваны к жизни упорством света. Происходило сражение знаков с тьмой, которое мысль, внушаемая пьесой Шекспира, — умозаключение всяческих Яго, без конца и счета множимых жизнью, — объявляла, однако, заведомо проигранным. Этого столкновения режиссер с первого же дня, делая выбор в пользу театра теней, хотел избежать, поскольку верил — если вообще во что-то верил — лишь в благодать, нисходящую не из нашего низкого мира. Решиться на такой риск, без сомнения, было трудно. И вскоре глава труппы бунтующих теней избрал принципиально иной путь. Что же он придумал, что сделал? Он погрузил манекены в небольшой грузовик и уехал ночью за город: там он нашел подходящее поле, усеянное высокими каменными глыбами, развернул в лучах луны, на этот раз между землей и небом, старый экран, зажег лампу, свалил перед ней, горевшей ровным, словно равнодушным к его замыслу пламенем, груду своих мертвых актеров и принялся их устанавливать в вертикальном положении — шатких, норовящих, по обыкновению, рухнуть. Расчет заключался в том, чтобы, перемешав тени манекенов с тенями камней, то есть со случайной, ничего не значащей осыпью вселенского хаоса, наконец стереть с экрана память о лице, утвердить здесь, в придонном слое небытия, ту истину, которая отрицает лицо. А тем временем текст «Отелло», доносясь из граммофона, стоящего в траве, пусть дальше ищет свой путь. Нужно ли рассказывать,