я, за мной ты. Мы оказывались в комнатке с низким, просевшим потолком; одна балка и вовсе свисала вниз. Ложились на пол, на сухую, душистую солому. Да, помню! Но сейчас мы уже прошли через дверь: низкую дверь последнего дня. О, это ты? Как ты вырос! [172] Стемнело, ты касаешься головой звездного неба, твои руки то там, то здесь выхватывают из ночной тьмы странные вещи, твои глаза, окрашенные новым, незнакомым цветом, ищут мои… Как страшно! Ты подходишь ко мне, ты говоришь: «Идем». В этом ином мире нам придется идти, идти долго, допоздна, нам будет холодно. Мы спрашиваем друг друга: кто ты? Какое имя мы сохраняем в бездне? Что будет по-прежнему блестеть — кусок железа, камешек, — в неглубоком ручье [173] , рядом с которым мы лежим на теплой соломе в комнате из другого века, обреченной разрушиться? Столько всего! О, столько всего! Керосиновая лампа: ее мне вручали перед сном, чтобы я мог отыскать дорогу к себе через так называемую гостиную — большую, тесно заставленную комнату. Там было темным-темно, лишь иногда в глубине пробивался сквозь оконные шторы лунный луч. После того как за мной затворяли дверь столовой, я мог ориентироваться только благодаря изогнутому, нестойкому язычку пламени на верхушке медного конуса. Долго, очень долго я продвигался в складках мрака, потом ставил лампу на скамейку рядом с кроватью и нехотя задувал огонек. И еще: тонкостенные, с рифлеными боками, цилиндрические жестяные коробки из-под зерен зеленого кофе, который покупался оптом. Их использовали для готовки на медленном огне. В нижней части пустой коробки проделывали два отверстия, одно против другого, наполняли ее опилками, которые отсыпал моим небогатым дедушке и бабушке деревенский столяр, как-то, не помню точного способа, поджигали. Огонь теплился под черными чугунками очень долго. Ставили эти коробки прямо на пол. В темной кухне, куда час или два никто не входил, пахло тлеющими опилками. А иногда во всех комнатах стоял пьяный аромат кофе: его обжаривали в жаровне со специальной вращающейся лопаточкой. Кто-то, склонившись над рдяным теплом, поворачивал изогнутую железную ручку… Но лицо этого человека, как я убедился сегодня вечером, мне уже ни за что не вспомнить. И, кроме всего прочего, пустое пространство под большой каменной лестницей, нора, прикрытая сверху исподом нескольких ступеней. Туда можно было попасть из дальнего угла прихожей через дверь, открывавшуюся в темный чулан, где ничего не хранили, разве что ненужные доски. Я бесшумно толкал дверь чулана, входил и, опустившись