в окне долину и, далеко, реку. Еще одна дверь. Выхожу наружу, на террасу: ее трудно не узнать. Я стою на втором из трех или четырех уступов, которыми сад сходит вниз под небом. До чего же трудно понять, что самое далекое, самое пугающее — возможно, не что иное, как вот это здесь, на первый взгляд столь безмятежное? Чем оправданы эти уловки пространства, с помощью которых оно отрицает реальность, бросает вызов памяти? Вне всякого сомненья, мир, где оно хочет держать меня в плену, — сплошная иллюзия, хотя когда-то я и научился себя от нее защищать [171] . Прислоняюсь спиной к подпорной стенке из кое-как сбитых известняковых плит, в которой растесаны эта дверь и это окно под более высокой террасой. Без сомненья, идеальный момент, чтобы задуматься. Прислушаться к тому, что и в этот вечер говорят мне холмы на горизонте, светлый пар над темной, быстрой водой реки, вереница прибрежных тополей. Припомнить все, даже листья подорожника, который мы давным-давно собирали где-то там, на обочинах, чтобы кормить нашу домашнюю птицу в курятнике. Но верно ли я понимаю сказанное? Нет, говорят эти дали, не обманывайся. Прозрачен, ярок, горяч, свеж летний свет, который мы тебе дарим, который ты научился благодарно принимать с первых твоих дней на земле. Но сумрачна, сыра, лабиринтообразна, неисследима бездна, ежеминутно разверзающаяся перед тобой там, внутри этого света. Нас нет, тебя нет. Реально только то, что тебе грезится: сад, ясное летнее утро, спелые плоды, которые ты, отгоняя ос и пчел, вынимаешь из травы. Низкая дверь Они были изгнаны, они скитались весь день. И теперь стоят в густой траве на краю света, перед большим, вытянутым в длину домом, похожим на брошенную ферму. Все ставни закрыты. Зато там, в пристройке, — видишь низкую дверь? Она не заперта! Наляжем на нее, войдем. Пригнись ниже! Дверь? Но сквозь щели в досках видны такие же деревья, как здесь, где всё еще стоят эти двое, такой же встрепанный кустарник под почти таким же небом. Понятно, отчего дверь, вопреки всем их усилиям, не поддается: ее с другой стороны оплели колючие ветви вроде тех, что царапают в мире, который они покидают, их голые ноги, колени. Эта низкая дверь, кстати, хорошо им знакома. Она вызывает в памяти дом их детства и большой огороженный участок, примыкавший к саду за домом. По вечерам, когда от всего — криков, теней — исходила угроза, это место служило им пристанищем вплоть до той минуты, как их звали ужинать. Там стоял маленький ветхий домик, они в нем прятались. Сначала внутрь протискивался