Может быть, у них в руках что-то живое? Крохотный, дергающийся, тихо поскуливающий зверек, сросшийся с телом того или другого ребенка, или обоих? Или лоскут огромного звездного неба, в это утро еще не померкший, несмотря на постоянно прибывающий летний свет? Не знаю, что они прижимали к себе и чему позволили ускользнуть, но вижу, как, уже держась за руки, они поднимаются по лестнице вдвоем. Не забыл я и то, что этот чердак, с его тяжелыми низкими стропилами из нагретого, пахучего дерева, полом из неплотно прилаженных досок, был на протяжении многих лет местом, где доживали свой век чемоданы — незапертые, набитые с верхом старыми книгами, журналами. По большей части сваленными как попало, но мне часто удавалось отыскать среди них выпуски серии «Я знаю всё» [168] , «иллюстрированной всемирной энциклопедии», на обложке которых был изображен одетый в черное человечек с головой в виде земного шара. Зажмурив глаза, погрузившись в свои мечтания, человечек приставляет ко лбу палец — жутковатая картинка! Я стоял на коленях перед одним из чемоданов и читал эти выпуски часами; всматриваясь в темную даль литографий, я видел берега Полинезии и прекрасных полуголых туземцев на морском песке или ужасался при виде комнат, где в блеклом световом круге, отбрасываемом масляными лампами из толстого стекла, теснились кошмарные физиономии, каких раньше я и вообразить не мог. В другом чемодане — А что было в другом чемодане? — В другом? Ничего. — Пусто? — Нет, в нем лежали письма, пачки, когда-то перехваченные резинками, — но со временем резинки полопались, все смешалось, рассыпалось. И открытки, груды открыток: изображений вокзалов, ратуш или виадуков, в серых, коричневых, голубоватых тонах, на пожелтелом от времени картоне, с пятью-шестью, часто одними и теми же, словами, обычно написанными наискось на другой стороне, рядом с адресом! Поверь, я их не читал, только погружал руки в эти вороха, перемешивал бумагу, производившую приятный шелест, выныривал оттуда с фотокарточками, с портретами почтенных старцев в галстуках, застенчиво улыбающихся женщин с шиньонами и приколотым к платью образком Святого Духа в серебряной оправе [169] . Увы, иногда мне случалось коснуться чьей-то руки, еще живой: она тут же сжимала мою, изо всех сил влекла меня в свой мрак, но я, как ты догадываешься, не уступал, я старался тянуть в противоположную сторону, вверх, к себе, и рука вскоре переставала меня удерживать, бесследно вбираясь в эти выцветшие неразборчивые строчки; иногда при этом я слышал всхлип.