сказано. И должен сделать так, чтобы эту речь услышали те, кто еще спит. Нужно быстрей отыскать в кармане блокнот, который я всегда беру с собой на прогулку. Вот он. Где карандаш? Его я обычно кладу в тот же карман. Может быть, в другом кармане, в третьем? Ищу, и все происходит так, как если бы, лежа в постели, я повернулся к стене, — но небесный свет встречает меня и тут, отражаясь в побелке, и я снова слышу пение петуха, собачий лай, шум проезжающего автомобиля. Приподнимаюсь, слушаю. Что мне вспомнилось сейчас? Прекрасное стихотворение Мэтью Арнольда «Dover Beach» [163] , особенно его последняя строфа. Стихи о ясной ночи, о спокойном море, но в них слышен и шум гальки, которую ворочает прибрежная волна. Ah, love, let us be true To one another! for the world, which seems To lie before us like a land of dreams, So various, so beautiful, so new, Hath really neither joy, nor love, nor light, Nor certitude, nor peace, nor help for pain; And we are here as on a darkling plain Swept with confused alarms of struggle and flight, Where ignorant armies clash by night. Кто я? Я вижу рядом мою любимую, мою спутницу, она, слегка откинув простыню, по-прежнему спит. И думаю о том, что ты сказала мне вчера и что я сегодня понимаю гораздо лучше, — это еще одна страница дневника, которого я не веду. Ты стояла у окна спальни. «Иди сюда», — сказала ты. И в ту же минуту: «Уже поздно!» Почему поздно? Потому что из вечер него света последних летних дней уже исчезло то, что можно было какое-то мгновение различить на трех или четырех высоких деревьях, растущих поблизости, — поразительный приток солнечного сияния, дара, приносимого светом земле. Ah, low , будем жить в этом «поздно», еще таком ярком! Это то же самое, что смотреть на darkling plain [164] , правда? II [165] Раскрытые объятья В глубине пустой комнаты, перед альковом, занавеска, ее складки колышутся под ветром, которым дышит широкое грозовое небо. Материал занавески — слова, даже фразы, и одна из этих фраз — нарисованная фигура, молодая женщина с печальным лицом, в платье, расшитом мелкими плодами и цветами [166] . Кто она, кем была в моем здешнем детстве, одном из многих? Не оживает ли она в эту минуту? Да, она движется, раскрывает объятья, наклоняется ко мне — но чья-то рука, бог знает где, я не вижу, сдвигает занавеску, и эти слова наползают друг на друга. Теперь все заволокло алым, чуть ли не кровавым цветом, насквозь пропитавшим тяжелую ткань. А что скрывала занавеска? Постель! Обнимая друг друга, почти нагие, там