спят небо и земля [167] . В доме, куда я вернулся спустя столько лет, настала ночь; меня это не удивляет. И Большая Медведица, которая появляется в последние годы жизни, — самое прекрасное созвездие — задумчиво омывает своим блеском мужчину и женщину тех давних дней. Здесь была гостиная. Возле большого продавленного дивана и сейчас стоят букеты сухого лунника в двух тусклых стеклянных вазах. Я так любил эти буроватые цветы, эти желтые листья! Сидел рядом, отзываясь на их шепот словами, которые придумывал сам. Но как бы почтительно я ни прикасался к ним теперь, аромат лунника угасает под моими пальцами, листья отрываются от стеблей, лепестки осыпаются. Так в прошлом археолог видел фигуры, выходившие навстречу из погребальной камеры, — царя, может быть, или царицу, — но тут же, спустя мгновение, обращавшиеся в прах. Призраки, да, но в их руках еще блестят золотые маски, снятые с лица после пробуждения. Беру несколько кружков лунника, кладу в жестяную коробочку. Сколько раз дом, давно опустевший, наполнялся утренним солнцем, сколько раз по плитам пола растекался багровый свет заката? Выхожу из гостиной. Тысячи птиц, всех пород и размеров, летают, сталкиваясь, крича, в спальнях, одна из которых заперта на ключ; все, что я могу, — это дергать ее дверь. На заре времен Я снова в доме из давнего прошлого. И крайне удивлен тем, что все комнаты здесь просторнее, чем я помню; особенно разрослась лестница — средоточие моих воспоминаний, место, где я любил, спускаясь каждое утро с нашего второго этажа, сидеть на одной из ступеней, в приглушенном свете, который сочился из-за толстой кованой двери, слегка приоткрытой. Там же я наслаждался прохладой в жаркие часы дня. А однажды я с этой лестницы упал: отец испугался, закричал, схватил меня на руки. Но я не помнил, насколько широкими и глубокими были эти ступени из массивного серого камня и как величественно они шествовали вверх, на чердак, — хотя в детстве я очень часто уходил туда, чтобы читать. В обычных домах на чердак поднимаются гораздо реже. И я понимаю теперь, что дом этот — не от мира сего, что его спроектировали в доисторические времена, далеко отсюда. Я почти наяву вижу, как эти нездешние существа, окружив рабочий стол, изучают планы и карты, бескрайние гряды длинных известняковых холмов. Обмениваются взглядами, размышляют. Один из них указывает пальцем на чертеж — на ту точку, где двое маленьких детей, мальчик и девочка, сидят в самом низу лестницы, споря за обладание чем-то, что трудно разглядеть на старой фотографии.